Поиск


Помню и такой случай. Сестра моего отца поехала к Кязиму с жалобой на брата: «Мой брат очень увлекается курением и водкой. Помоги справиться с этими бедами». Кязим заставил Тапу поклясться на Коране: «Пока не вырастет у лягушки хвост, а у ишака – рога, пока не пожарится из сливочного масла шашлык, даю клятву не курить, не пить араку». Сестра попросила, чтобы Кязим заставил брата поклясться, что он не будет пить и бузу. На что тот рассмеялся: «Вы хотите, чтобы он умер от жажды?».

 

Рассказывает Абдуллах Чочаев [**]

Наша семья жила в Безенги, а моя бабушка – ее звали Саралым, она была из рода Аппоевых, – в Шики, и мама (Дарина, сестра Кязима Мечиева), раз в неделю, а то и чаще навещала родных. Бабушка умела хорошо готовить, великолепно ткала сукно, причем разных сортов. Из сукна, в свою очередь, делала одежду, которую или продавали, или меняли грузинам на продукты. По тем временам мы жили вовсе не плохо – держали скотину, поэтому не голодали, были одеты и обуты.

Если идти через горы – по прямой, то расстояние между Шики и Безенги километра два. Вижу себя как бы со стороны – держась за подол мамы, стараясь не отстать от нее, мы идем к бабушке. Вот и горное селение, сакля бабушки и невдалеке от нее кязимовская. И он сам на верхнем этаже, делающий намаз. Мы с мамой идем в гости к Кязиму, и я застываю пораженный, видя небывалое для жилища горца зрелище – множество книг на каменных полках. Я тянусь к ним, открываю и, естественно, ничего не могу понять, так как книги сплошь на арабском и татарском языках.

Старик берет меня за руку, гладит по голове, ласково улыбается и обращается не по имени, а с теплотой в голосе произносит: «Сынок». Его бамбуковая палка, необычно легкая и проворная, притягивает мой взор, я тянусь к ней, не понимая, что старик хром и без палки ему трудно стоять. Но Кязим отдает мне палку, опирается одной рукой о стенку, держа увечную ногу на весу, а другой рукой продолжает гладить мои волосы.

Спустя годы я пойму, что так, с любовью, он относился не только ко мне, но и ко всем другим. Ему все люди были милы, все для него равны и значимы. Он желал счастья всем, но сам этого счастья если и имел, то самую малость. И при Советской власти его особо не чтили, и понятно за что – большевиком не был, от религии не отрекся, всегда свое мнение имел и боролся с несправедливостью, от кого бы она ни исходила. А новая власть не приветствовала критику, тем более не любила признавать свои ошибки, куда проще ей было преследовать и наказывать. А ведь мечиевский сын Мухаммат погиб именно за новую власть – помню, после его гибели винтовку сына Кязим подарил моему старшему брату.

Только в конце тридцатых годов прошлого века для Кязима, благодаря стараниям Кайсына Кулиева и Керима Отарова, забрезжил свет внимания – его стали приглашать в Нальчик, приняли в Союз писателей, издали первую книгу. В 1940 году, когда я сразу после службы в армии приехал к сестре в Кашхатау, мы у нее встретились с Кязимом, целую неделю пробыли вместе, о чем только не переговорили! Помню его слова о том, что солнце засветило ему только сейчас, когда его перестали преследовать за веру. Он убеждал меня не отрицать Аллаха, верить в высшее начало и веру эту крепить не столько послушанием, как стремлением к познанию. Он повторял мне раз за разом, что надо учиться, что без знаний человек несчастлив. Знания не могут быть лишними, чего бы они ни касались. Помнится, чем-то я тогда приболел, и старик лечил меня травяными настоями. У Мечиевых многие обладали знахарскими секретами – его старшая сестра была травницей, дочь Хадижат, которая жила в Яникое, тоже.

Дальше наши дороги с Кязимом разошлись. Его семья переехала в Кичмалку, а мы остались. Потом я ушел на фронт, воевал, пока не отправили в ссылку. Свою семью разыскал в Киргизии, где и прожил 36 лет – работал рядовым колхозником в поле, был бригадиром, бухгалтером; в год возвращения находился на учебе, в 1961-м похоронил маму, подзадержался в Киргизии – думал на год-два, оказалось на два десятилетия – вернулись только в 1980-м…

Сын Мечиева – Ахмат, который был женат на русской, жил неподалеку от меня. Он мне рассказывал, что мать недолго пережила отца, ушла тихо и незаметно, как и жила. Рассказывал Ахмат и о том, что отец жаловался – мол, две тетради отослал одному человеку, в Нальчик, а ответа так и не получил. Потом будто стихи эти были напечатаны, да только под другой фамилией. А когда книжку свою первую прочитал, чуть не плакал – стихи его так переделали, что он их не узнал. Мало того, посмел публично отказаться от них, что властью было воспринято с негодованием.

Кем был для нас Кязим? Провидцем, а поэтому имя его и песни его не перестанут звучать, сколько бы лет ни пробежало…

 

Рассказывает Володя Башлоев[*]

Своего отца Татау я плохо помню, он умер в 1935 году, когда я был совсем маленьким. Но знаю, что Кязим приезжал на его похороны. От моей тети Минцом я слышал, что дед наш имел балкарское прозвище Башче, в Шики он приехал из Дагестана после драки из-за девушки. Он был кумыком, имел редкую для наших мест профессию златокузнеца: мастерил кинжалы, украшения из золота и серебра. Заказов у него было предостаточно, так что деньги в доме водились.

Жил он поначалу у Бекки, отца Кязима, работал в его кузнице. Он был очень привязан к Кязиму, который быстро осваивал кузнечные навыки. Кроме того, Майрам (по сведениям Хабалы Башлоева, ее называли Алтынкыз), одна из сестер Бекки, очень нравилась Башче. Почему они сбежали, а не поженились по всем правилам, никто из нас не знает. Может, Бекки и сердился какое-то время, но отношения между молодой семьей Башче и Мечиевыми всегда были хорошими.

Дед поставил свой дом в центре селения, возле чайной. У них росло пятеро детей. Руки у Башче были золотые, например, известно, что он сам сделал фаэтон, а потом продал его коннозаводчикам Трамовым в Нальчике. У него была и тачанка, но он сдал ее в колхоз, как и быков, и амбар, и мелкий скот. Отец мойжителей сел. Безенгиtext-align: justify; до революции работал в сельской администрации, а потом ушел с этого поста. Может, поэтому репрессии не коснулись семьи, хотя в архивах сохранились анонимки 20-х годов именно на Татау, где его почему-то называют князем. Мой дед оказался прозорливым человеком – расставшись с имуществом, сыновей своих Мамишу и Исмаила послал пасти скот. Поэтому понятие «эксплуататор» было к моим предкам никак не применимо.

Кязим заезжал к нам всякий раз, когда возвращался домой из Нальчика. Я помню огромные, как мне тогда казалось, бублики, которые он нам привозил, его хромую ногу и постоянную улыбку на румяном лице. Я просился с ним в горы, и однажды он меня взял с собой. Как мне показалось, мы ехали целый день. По дороге нас зазвали на какой-то кош, где мы ели горячий хлеб, испеченный в золе, и пили айран. До Шики добрались ночью. Сколько времени я там пробыл, не знаю. Помню только, что очаг располагался прямо в полу, а дым от него уходил в отверстие в крыше. Пол был земляной, кроватей не было, спали прямо на кошме. Детей в ауле было много, кто-то из дочерей Кязима за мной присматривал. Может, это была Шапий, которая в 1960 году приезжала на мою свадьбу.

После переезда в Кичмалку Кязим у нас не появлялся. Когда в наше селение пришли фашисты, мне исполнилось десять лет. Мой старший брат Исмаил партизанил, попал в засаду, оказался ранен. Немецкий штаб находился в Зарагиже, откуда Исмаила с товарищем вывезли на берег Черека и расстреляли, а потом сбросили тела в яму. Мы долго искали их, но безрезультатно. Удалось найти только весной, когда снег растаял. У Исмаила осталось пятеро маленьких детей.

Когда немцев выгнали, мы с матерью пошли пешком в Кенже, чтобы узнать о судьбе ее родственников. От нынешнего Затишья до Кенже лежали трупы расстрелянных людей. Моя мать была в ужасе, я и сейчас вижу, как она идет мимо мертвых людей, закрыв лицо руками. К счастью, в Кенже все наши были живы.

В 1944 году балкарцев выселили, и мы ничего не знали друг о друге. А когда они вернулись, бывал у балкарской родни в Шалушке, Герпегеже, Хасанье. Я работал водителем в «Сельхозтехнике», часто возил уголь в Безенги, а в Кара-Су всегда заезжал к Али Мечиеву, отец которого Кашто – старший брат Кязима. Как-то меня послали со стройматериалами в Шики – первый рейс дался с трудом. Я сгрузил щебень и только здесь узнал, что будут восстанавливать саклю Кязима. Стены-то стояли, но крыша провалилась, валялись закопченные потолочные балки, и я сразу вспомнил дымный очаг, возле которого мы ели. В общем, возили мы с Масхутом Махиевым в Шики отсев, щебенку, доски и не сразу узнали, что у нас есть очень близкий и дорогой нам обоим родственник – Кязим. В день открытия музея вместе с Жорой, сыном Локмана, и Абдулом, сыном Исмаила, я был в Шики. Не помню сейчас подробностей этого праздника, но, слушая гостей и общаясь с огромным количеством людей, приехавших отовсюду, счастлив был, что у нас есть общая кровь.

 

Рассказывает Зайнаф Гаева [*]

Сколько лет нет Кязима, а помню его, вижу как живого, бывает, разговариваю с ним, спрашиваю совета. Знала его хорошо, часто виделась – жена его, моя родственница, женщина тихая, спокойная, добрая. Кязим за железные работы денег с сельчан не брал, мало того, все, что ему приносили, другим отдавал. Так жена его ни разу не попрекнула тем, что, помогая людям, он свою семью обделяет.

Добрый мастер был Кязим, да и человек хороший. Всё людей наставлял, говорил о пользе учебы, рассказывал про Коран, как справлять религиозные обряды. Когда собирались намаз делать, становился впереди всех, показывал, как надо.

А еще был человеком общительным, веселым – часто с детьми играл, а те к нему, как ни к кому из взрослых, льнули, вились вокруг, чувствуя добрую и светлую душу. Мальчик был один в селении, разумом обделенный. Кое-кто над ним подсмеивался, ребятишки его задирали, обижали, так Кязим его под свою опеку взял. То конфетами угостит, то по голове погладит, всячески свое теплое отношение выказывал.

Гости в мечиевском доме один другого сменяли. Слушали стихи его, запоминали и с собой увозили. Я его стихи каждый день пою: плохо чувствую – к Кязиму обращаюсь, вспомню прошлую жизнь – его же строчки со мной, радуюсь – опять же они на устах. Жизнь моя долгой была, я три войны пережила, выселение выдержала…

Там, на выселении, и узнала о смерти Кязима, плакала, горевала долго. Как о таком человеке не печалиться – за нас всех он болел, о каждом из нас думал. Забыть такого человека – имя свое забыть.