Поиск


Рядом с нами жила одна из дочерей Кязима – Шапий и его сын Асхад, отец Тауки. Запомнилось, как Таука тяжело болел, а лечил его Кязим. Лечил всяческими народными средствами, и как-то предложил использовать необычное – урину. Это сейчас данный метод широко известен и апробирован, а откуда о нем узнал в те далекие годы Кязим, для меня и сейчас остается тайной. Естественно, мальчик и слышать не хотел о таком лекарстве, тогда Кязим стал давать его ему вместе с молоком, и вскоре Таука поправился.

Кязим ласково и ненавязчиво мог найти подход к любому ребенку. Он рассказывал мне сказки, причем так занимательно, чуть ли не на голоса, что герои сказок оживали, воочию представали перед моими глазами. Чаще всего дедушка рассказывал о Ходже Насреддине, причем, как я понял, став старше, анекдоты эти он переиначивал на местный лад, вводил в их сюжет персонажи людей, которых знал. Я забирался под его шубу, обнимал ручонками его хромую ногу и засыпал под мерный голос.

Помню и наш переезд в Кичмалку. Кязим со своим сыном Асхадом отправился туда среди первых. От других я слышал, что переезжали на повозках, заправленных быками, но мне запомнилась машина. Кязима посадили в кабину, а меня в кузов. Я расплакался, и мне разрешили сесть вместе с Кязимом. В Кичмалке нас поселили в бараке, который мне показался чуть ли не дворцом – может, потому, что там было светло, свет проникал через стекла окон в комнату, а в шикиевской сакле всегда царил полумрак.

В Кичмалке мы частенько сидели с дедушкой на скамейке возле нашего нового дома, он рассказывал о странах Востока, людях, с которыми там встречался. Все мне было интересно, вопросы так и сыпались из моего рта, но дедушка не уставал отвечать на самые глупые из них. Как-то раз, когда мы сидели на улице, кто-то из местных начальников вытащил из кобуры пистолет и начал стрелять по курам. Кязим прикрикнул на этого человека, поругал его, и тот прекратил стрельбу.

Дедушка начал учить меня арабскому алфавиту, а потом и счету, подготавливая к школе. А затем отправил меня туда, дав бумагу, карандаши. Но в школу меня не взяли как слишком маленького. Со слезами на глазах я пришел к Кязиму, и он успокоил меня, сказав, что сам будет учить. В школу меня приняли позднее, и уроки Кязима не прошли даром – мои успехи в арифметике пригодились и на уроке, и в общении со сверстниками – когда мы играли в «чижика», я, считавший быстрее, частенько по этой причине выигрывал.

Рядом с нами по-прежнему жила и дочь Кязима Шапий, у которой было восемь детей. Муж ее был коммунистом, председателем колхоза. Старший сын Кайсар – очень грамотный и доброжелательный. Дочь Лейла – на редкость красивая девушка, хохотушка, прекрасная танцовщица. Она проводила с нами много времени, и Кязим ее очень любил, как и я, мальчишка, постоянно ревновавший Лейлу к… бабушке и дедушке. Запомнился такой вот эпизод. Гаевы, соседи, поймали сома – огромную рыбину, значительно больше моего роста, но домой ее занести не решились. По каким-то поверьям усатую рыбу не рекомендовалось есть. Тогда Гаевы пришли к Кязиму за советом, как поступить. Он ответил, что ее можно есть, так как Коран запрещает употреблять в пищу только хищную рыбу. Гаевы отрезали часть для Кязима. Он долго отказывался, а потом взял, а когда рыбаки ушли, переполовинил кусок и велел мне отнести Шапий. Впоследствии я неоднократно выполнял подобные поручения дедушки.

Это были уже военные годы. Мой отец ушел на фронт, а Асхад вечерами приходил к нам, тревожась за нас. В моей памяти он остался мчащимся всадником в развевающейся по ветру белой бурке, хотя я его таким никогда не видел. В Кичмалке во время оккупации находились румыны. По моему детскому представлению, относились они к Кязиму уважительно. Запомнилось, как о чем-то с дедом долго и доброжелательно беседовал их офицер, потом он вернулся, принес шоколад.

Однажды прибегает Шапий – вся в слезах, слова не может вымолвить. Оказывается, ей сказали, что погиб Асхад – его и трех его товарищей убили предатели. Кязим был оглушен этим известием, слезы сами покатились из его глаз. И потом я его не раз видел плачущим – мягкая душа не могла смириться с жестокой несправедливостью. Смерть сына он перенес очень тяжело. Я был на прощании – Асхада похоронили в метрах семидесяти от того места, где мы жили. Кязим часто ходил на могилу к сыну. Я приносил ему кувшин с водой, и каждый четверг он делал намаз на могиле. Я тогда уже знал короткую молитву – дуа, и произносил ее вместе с ним. Эта боль дедушки даже спустя годы бьется в моем сердце, сохраняя в памяти каждое слово, каждую деталь тех его бесед с Аллахом. И когда несколько лет назад Таука захотел поставить камень на могиле отца и начал искать свидетелей захоронения, я показал ему это место. Могила Асхада была первой, расположенной в сторону Мекки. И в этом проявилось уважение людей к Кязиму.

А вскоре к нам прибежал Кайсар, и опять с печальной новостью – красавица Лейла пропала. Но Кязим в панику не ударился, стал расспрашивать людей, а вскоре выяснилось, что девушку украли карачаевцы. Было это как раз перед выселением…

День тот выдался теплым, мы с Таукой играли на берегу речки: собирали камушки, соревновались в меткости. Видели и машины, заполонившие селение. Но в нашем детском воображении их приезд трансформировался в нечто, связанное с прививками, которые только недавно делали нам врачи, и мы убежали еще дальше от селения. Нас искали на лошадях, буквально погнали домой, где уже стоял всеобщий плач. Люди собирали вещи, продукты, а Кязим упаковывал в связки книги. Их было много, более сотни, и уже ясно было, что все взять не удастся. Я начал помогать дедушке – ему было тяжело передвигаться, а нас все время торопили, подстегивали. Запомнилось то, что он делал все осознанно, без излишней суеты. Отказался от помощи прибежавшей Шапий, сказал, что управится сам, был собран. Эти печальные хлопоты он воспринял как предначертанное Аллахом, судьбу, от которой не уйдешь. Прежде всего, он побеспокоился о Коране, других религиозных книгах. Потом стал укладывать астрологические книги и среди них ту, которая объясняла сны. Раньше он открывал ее часто – люди рассказывали ему о своих снах, а он объяснял их, даруя надежду и успокаивая.

Потом я стал вытаскивать эти связки к машинам, у которых стояли конвоиры, какие-то люди в погонах. Именно они говорили, что можно с собой брать, что нельзя. Один из них увидел, что я вытащил уже две связки и помчался за следующей. Он побежал за мной в комнату, где дедушка на четвереньках увязывал книги. Этот человек грязно выругался, ударил прикладом по книгам, те рассыпались. Среди конвоиров были разные люди, встречались и совестливые, осознающие, что творится несправедливость, старающиеся хоть как-то смягчить ее. Но были и злые, нам попался, к сожалению, жестокий человек. Когда дедушка увидел, как тот поступил с книгами, заплакал – это были глухие, рвущиеся прямо из груди стенания, рыдания беспомощного старика, у которого забирали самое дорогое. Из рассыпавшихся книг конвоир нам не дал взять ни одной. Среди них на полу осталась и книга о снах. Но когда этот человек на мгновение отвернулся, я забежал в комнату, схватил ее и отнес к машине. Сказал об этом Кязиму, и он крепко, по взрослому, прижал меня к себе. Столько благодарности и нежности было в его глазах, что это запомнилось на всю жизнь. Кязим любовно относился ко всем детям, очень любил своих внуков, но мне почему-то казалось, что ко мне он относится лучше всех, может, потому, что я был сиротой, и отношение дедушки заменяло недополученную отцовскую ласку…

Вспоминаю первые дни после приезда, когда нас только вселили в какой-то барак. Хозяева его – старуха и старик – отвели нам место в самом углу, как самое теплое. Потом нашей семье выделили времянку, которая состояла из двух крошечных комнаток, но главное, что в ней была большая и очень теплая русская печка.

Лето того года выдалось засушливое, нестерпимо жаркое, даже речка, возле которой находился наш домик, вся пересохла. И вот как-то раз Кязим меня куда-то повел. Мы долго-долго шли вдоль речки. По дороге увидели высох­ший череп лошади, и дедушка захватил его с собой. Наконец мы остановились, Кязим достал какую-то книгу, раскрыл ее, стал нараспев читать и молиться. После этого он что-то нарисовал химическим карандашом на черепе, потом написал какие-то слова на клочке бумаги, вложил его в череп и отнес к воде. Мы вернулись домой, хотя я в тот момент ничего не понял. Помню только, что после обеда небо заволокли тучи, из которых пролился долгожданный животворный дождь. Помню и то, что на другой день к нам приезжал какой-то мужчина на лошади и привез полмешка зерна – так руководство колхоза отблагодарило Кязима за проведенный им обряд вызывания дождя.

В Казахстане людей тянуло к Кязиму. Каждый день к нам кто-то приезжал, приходил, приносили еду, вещи, старались помочь, чем могли. Кязим отказывался, а если брал, то в свою очередь помогал другим. Очень часто я относил еду разным семьям. Когда нам выделили теленка, дедушка попросил, чтобы его зарезали. Это сделали внуки Кайсар и Хайдар. Кязим оставил семье только одну ляжку, а остальное мясо попросил раздать.

Меня устроили в детский садик, и очень быстро я научился понимать, а потом и разговаривать по-русски. Кязим очень радовался этому, хвалил меня, говорил, что языки откроют мне дорогу в большой мир.

Как-то раз дедушка повел меня в какую-то землянку-погребок, где даже двоим было трудно развернуться. Там на топчане лежали какие-то железки. Кязим сказал, что здесь он сделает кузню, в которой буду работать и я. Чувствовалось, что руки его скучали по работе. Дедушка сдержал свое слово, и первым делом научил меня выковывать наконечники для стрел. Это мне удавалось куда лучше, чем кому-то из сверстников и даже некоторым из взрослых. Надо сказать, что все игрушки мои были сделаны дедушкиными руками. Имелась среди них и такая диковинка, которую мы между собой называли балкарской юлой. Была она из рога, конец которого тщательно отшлифовали, а верх отделали кошмой. Имелась и специальная плеточка, которая и заводила юлу.

Помнится, стояла зима, бабушка и дедушка одели меня, и я побежал на речку, уже покрывшуюся льдом. Там раскрутил свою игрушку – при этом она издавала сильный свист, и люди, проходившие по мосту, оборачивались на этот необычный звук. Подошли другие ребята, мы стали играть вместе. Сам не заметил, как оказался далеко от моста, на противоположном берегу реки. Лед здесь был тонким, на нем выступала вода. Мои новые ботиночки почти сразу промокли. Мне стало их так жалко, что я снял их и босиком побежал на берег. Но там не смог их надеть, потому что ноги были мокрыми. Так босиком и добрался домой. Ноги почти сразу окоченели, как я их не отморозил, не знаю. Прибежал домой весь в слезах от холода и боли. Кязим молится, прерывать молитву нельзя, а я реву во весь голос. Тогда он отвлекся, поднял свою палку – я испугался: сейчас, думаю, отдубасит. Но дедушка только дотронулся до меня кончиком палки, а все слова обратил к вошедшей в комнатку бабушке: ты где-то ходишь, а внук себе ноги отморозить может. Бабушка долго потом растирала мне ноги, и уже на следующее утро они ничуть не болели.