Поиск


Одна из моих тетушек жила в Шики, поэтому мы иногда поднимались в аул Кязима и даже заходили в его кузню. Нам он изготовил серп и очажные щипцы. Там, в кузне, всегда присутствовало много мужчин. Они разговаривали, а он работал, чинил самые разные вещи. Я помню, что он любил жареное мясо и бузу. Приятно вспоминать, что неграмотных в те времена женщин он очень уважал и сокрушался по поводу их тяжелой доли.

У меня есть две его книги со стихами – никогда не позволяю выносить их из дома. Как же я буду жить, если они пропадут? Вот читаю их и вижу Канитат – стройную, красивую женщину, ее детей. Особенно удивляет и сегодня, что все они не только умели читать по-арабски, но и разбирались в Коране. Мне много учиться не пришлось. До выселения я успела закончить только семь классов. В Киргизии же сразу пришлось работать, чтобы не умереть от голода. Арабский язык для меня тем более был недоступен, так что, читая Кязима по-балкарски, понимаю, каким должен быть истинный мусульманин. Его слова, обращенные к верующим, просты, красивы и многое разъясняют не только про пророка Мухаммеда, но и о том, как будет складываться нбалкарец /aаша посмертная жизнь.

Мы всегда читаем Кязима, когда собираемся вместе. Раньше наши люди много молились – хорошая привычка. Теперь же много пьют, не хотят трудиться и не особенно прислушиваются к голосу старших. Я думаю, что Кязим не о такой жизни мечтал. Если бы он увидел, что с нами стало, захотел бы жить?

Моя семья была зажиточной. Отец держал трех племенных быков и до тысячи овец. Однажды в стаде начался падеж. Никто не понимал, что случилось и как падеж остановить. Пошли к Кязиму. Он попросил сварить лопатку коровы и принести ему. Когда это было сделано, счистил все мясо, что-то рассмотрел на кости и сказал, что еще какое-то время падеж будет, но его удастся остановить. Он написал какие-то слова прямо на лопатке, велел обмотать ее белой тканью и повесить над дверью, чтобы отпугнуть злых духов.

Падеж прекратился, поголовье удалось сохранить. Тут как раз началась коллективизация, отец сдал скот в колхоз. Но его все равно преследовали, пока, к счастью, не вмешался наш родственник, работавший в совнаркоме.

Потом Кязим уехал в Кичмалку, и я его больше не видела. Перед отъездом он выглядел крепким и моложавым, от старших я слышала, что на Канитат он женился, когда ему было лет тридцать, а ей лет 16–17. Однако в момент отъезда в Кичмалку Канитат выглядела похуже Кязима, ведь женщины в горах рано стареют. Кязим же был очень жизнерадостным, наверное, это помогало ему отодвигать старость. Четыре семьи из Безенги попали в Казахстан, от них мы узнали о смерти любимых Кязима и Канитат.
 

Вспоминает Сагид Мечиев [*]

У родителей нас было четырнадцать: восемь мальчиков, старший – Мухаммат, и шесть девочек. За Мухамматом рождались только девочки, и моя старшая сестра Шапий вспоминала: «В это время сестры нашего отца говорили матери: «Если не родишь еще сына, прогоним тебя домой». А когда после шестой девочки родился Ахмат, устроили большой праздник». К началу войны в живых осталось только четыре сына и столько же дочерей – остальные умерли в детстве от различных болезней. Старший брат Мухаммат погиб в Гражданскую войну.

Кязим был среднего роста, круглолицый, краснощекий, белобородый. С рождения хром на левую ногу. Он не носил под мышками палку, как это обычно делали хромые. У него в руках всегда была камышовая палка, которую он придерживал обеими руками. В дальнюю дорогу отец выезжал на лошади. На коня из-за своего физического дефекта садился не с левой стороны, как большинство людей, а с правой. Правой ногой он наступал на стремя, с помощью руки закидывал левую ногу на круп животного. Палку свою пристраивал на облучок.

Обычной его одеждой были черкеска, горская рубашка, тканый пояс, на голове шапка, на ногах – сафьяновые или матерчатые чарыки, ноговицы, в холод – чарыки из кийиза. Когда весной занимался поливом участка, работал босиком. При сборе сена, чтобы ноги не скользили, обувался в чабыры.

На здоровье никогда не жаловался. До старости у него все зубы были целые. Из еды любил молочные блюда, калмыцкий чай.

Был постоянным защитником слабых, униженных. Готов был отдать последнее нищему, обездоленному. Вот что мне вспоминается. Кязим на ныгыше стал свидетелем спора бедняка и богача. Первый требовал справедливой оплаты за свой труд, а второй отказывался, необоснованно упрекая бедняка в лености. Кязим заступился за бедного горца, и богач стал оскорблять его, упирая на то, что не ущербному хромому быть судьей в их споре. На что Кязим ответил: «Справиться с моей хромотой помогает палка, а вот такой голове, как твоя, ничего не поможет». Люди стали смеяться, а богач, опозоренный, ушел с ныгыша.

Дом наш в Шики располагался на верхней окраине селения. Мы его делили на верхний и нижний этажи. В нижней части держали скотину, а в верхней, тоже разделенной пополам, жили сами. В одной из комнат была хужура (келья), где на полу лежал кийиз. Свободное время отец проводил там: читал книги, писал на небольшом столике, который размещал у себя на коленях. По вечерам на этот столик он ставил керосиновую лампу. Писал ручкой, а чтобы никто ему не мешал, плотно запирал двери.

Кузница отца располагалась рядом с домом, на берегу речки, на северной стороне. Она была построена таким образом, чтобы можно было видеть, что происходит во дворе дома, расположенного на южной стороне горы. В кузнице у окна стояла наковальня, напротив нее была вырыта неглубокая квадратная яма. Металл нагревали углем, поэтому в кузне имелось большое корыто с водой, ковш для остужения угля, другой мелкий инвентарь.

В кузнице ни на день не прекращалась работа – стук молотка был слышен с ранней весны до поздней осени. К весенним работам готовили плуги, лопаты, другие инструменты; к осени – серпы, косы, для косарей – молотки и оселки. Кроме того, постоянно всем нужны были ножи, подковы, наконечники к палкам.

С годами у Кязима сложился определенный распорядок дня. Проснувшись, он выходил из своего хужура, осматривал хозяйство, а уж потом направлялся в центр селения. По пути общался с людьми, а затем – один или с кем-то направлялся к кузнице.

Кязим спускался в углубление перед наковальней, надевал кожаный фартук, раскрывал угли, оставшиеся со вчерашнего дня, и начинал раздувать огонь. Когда раздавались удары молота, люди, независимо от того, было дело в кузнице или нет, потихоньку начинали собираться. Отец, смотря поверх очков и продолжая колдовать над железом, приветствовал каждого входящего. Когда он заканчивал работу, то остужал заготовку в воде, снимал очки, садился на край ямы и внимательно слушал рассказы односельчан о житье-бытье, умело и к месту вставляя свои реплики и советы, а то и сам частенько пускался в рассказ. Запомнился один из них, о его путешествии в Аравию. «В Турции, – вспоминал Кязим, – нам надо было сесть на корабль. Люди так толкались, что я услышал, как затрещали мои ребра. Тогда я вытянулся и попытался пробраться на корабль, опираясь на плечи стоящих рядом, а когда это не удалось, опустился на четвереньки и так пополз по трапу, оказавшись в конце концов первым на корабле». Говорил Кязим об этом столь живо, образно, в лицах, что сельчане буквально умирали от хохота, и не раз впоследствии просили поэта повторить его рассказ.

Практически каждый его рассказ был окрашен добрым юмором. Он любил шутить, ценил хорошую шутку. Говорил же обычно отец размеренно, неторопливо, словно прислушиваясь к каждому слову. Если ему не хватало балкарских слов, использовал арабские.

Когда приближалось время обеденного намаза, народ начинал расходиться из кузни. Многие звали Кязима разделить обеденную трапезу, на что отец отвечал шуткой: «Мне и дома надоели подгоревший хлеб и разбавленный айран, ничего лучшего и ты не предложишь» или же: «Конечно, я, как и мои друзья, проголодался, но ты же не зовешь к себе всех моих друзей». Но если отец чувствовал, что отказ может обидеть приглашавшего его человека, обязательно шел к нему в гости.

Вечером в доме собирались соседи, родственники, все рассаживались у очага. Девушки пели новые стихи Кязима, гости запоминали их, таким образом слово поэта передавалось из уст в уста.

Отец очень любил детей. Частенько к концу уроков он подходил к школе, расспрашивал ребятишек, много шутил, рассказывал поучительные истории, басни. Мне запомнилась одна из них. «Захотелось лисе полакомиться курятиной, увидела она петуха, погналась за ним. Петух вскочил на плетень, стал громко кукарекать. Лиса его спрашивает: «Дружок мой, что ты так кричишь?» А петух ей отвечает: «Настало время полуденного намаза, вот я кричу». «Так слезай, будем вместе совершать намаз». «Не спеши, – отвечает петух. – Вижу, вон идут охотники, подождем их». Лиса вздохнула, заторопилась: «Ты прав, мой друг, да умру я раньше тебя. Мне нужно обновить омовение. Побегу-ка и и вернусь чистой».

И еще что интересно: даже если ему было плохо, Кязим никогда не показывал своего плохого настроения. Всегда веселый, доброжелательный, он не любил грустить, и все, находившиеся рядом, заряжались его хорошим расположением духа.

 

Рассказывает Узеир Султанов [*]

Я воспитан Кязимом, который часто говорил, что лживое слово не угодно ни Аллаху, ни людям, а поэтому постараюсь говорить только то, что знаю сам, ничего не приукрашивая и тем более не привирая.

Моя мама – младшая дочь Кязима. Вероятно, поэтому отношение к моей матери было исключительно ласковое, нежное. Перешло оно и на меня – отношение ко мне бабушки и дедушки несло отпечаток любви их к моей матери. Отец мой, хотя впоследствии еще дважды женился, но вплоть до смерти вспоминал мою маму, которую звали Маймунат, а ласково – Аку. Мама умерла при следующих после меня родах, и я ее совсем не помню. Но знаю, что, умирая, она просила, чтобы я остался в семье ее отца, а двух старших чтобы забрали к себе Султановы.

Первые воспоминания о Кязиме чисто детские – он часто уезжал куда-то, а возвращаясь, всегда привозил мне халву, конфеты, а однажды – огромный кусок сахара, настоящую сахарную голову. Мне было не под силу разгрызть ее, и в следующий раз дедушка привез специальные щипцы. Помню, как приезжали в гости к Кязиму Кайсын Кулиев и Керим Отаров и тоже дарили мне гостинцы.