Поиск


В Казахстане семья Мечиевых попала в Кировский район Талды-Курганской области, но весной 1945 года, за неделю до смерти Кязяма, переехала на стан­цию Кёк Суу поближе к кичмалкинцам, которые жили в колхозе им. Тельмана Каратальского района. Здесь поэт и скончался. Каким бы сильным и несги­баемым ни был его харак­тер, трагическое потрясение, тоска по родине, голод, су­ровый климат подорвали здоровье Кязима. По его завещанию тело было пере­везено в колхоз им. Тельмана и предано земле рядом с могилой его друга Ногая Кучменова. На вопрос: «А как же коменда­тура разрешила Мечиевым подобный переезд?» – Т. Кучменова, которая, между прочим, до сих пор хранит у себя дома тазик, в котором гре­ли воду для обмывания тела Кязима, ответила: «В нем было что-то такое, что с ним считались»[*].

 

Рассказывает Балдат Шаваева [**]

Когда нас стали переселять в Кичмалку, ехать никто не хотел. Хотя в Шики было очень тяжело жить, но пугала неизвестность, люди не решались оставить насиженные места. Кязим тоже не хотел уезжать, но власти просили его о помощи. И он, вместе с семьями парторга, председателя сельсовета – всего четыре семьи, в том числе и наша, тронулся в путь, чтобы личным примером побудить людей. Было это в 1940 году, но следующие переселенцы из Шики появились в Кичмалке только через полгода.

Когда немцы пришли в республику, они Кязима не тронули – стар он уже был. Помню, как он призывал быть гордыми, с немцами не разговаривать, потерпеть немного – наши вернутся быстро. Так и произошло.

Так мы и жили вплоть до дня выселения. Жили спокойно, как бы под защитой Кязима, по его советам. Мне он говорил, когда пришла похоронка с фронта, что коль ты осталась без мужа, о детях больше некому позаботиться, а значит, ты должна их растить, поставить на ноги, дать образование, а в старости они станут тебе опорой. Говорил, работай, если будешь работать, не пропадешь.

8 марта в селение нагнали грузовиков, дали считанные минуты на сборы. Многие кинулись за советом к Кязиму. Что он мог сказать людям? Только успокоить, утешить их. Помню его слова: «Не плачьте, ведь мы живы, не умерли, а это главное, так как нет ничего страшнее смерти. И раз советский закон посылает, ехать надо. И жить надо, куда бы ни отправили – дальше своей страны не повезут. Тем более что не немцы нас выселяют, а свои, потому справедливость обязательно восторжествует».

И в пути – а мы ехали с ним в одном вагоне – убеждал нас крепиться, быть мужественными, верить в лучшее. Есть хлеб и вода, говорил, близкие люди и Аллах, который обязательно услышит нашу молитву. Сам он в молитвах проводил многие часы. Может, Аллах услышал его молитву, ведь за время дороги никто из родных и близких Кязима не заболел и не умер.

Мы добирались, останавливаясь чуть ли не на каждой станции, почти двадцать суток. И вот вагонные двери открылись, и нас чуть ли не пинками стали выгонять из вагона. Потом уса­дили на брички, запряженные быками, и повезли в какое-то хозяйство. Под ночлег отвели полуразрушенный сарай, но и в нем всем места не хватило, многие первое время ночевали прямо на улице, под открытым небом. Стояло начало апреля, кое-где на земле лежал снег, а по утрам мороз сковывал землю. Люди, особенно пожилые, стали умирать один за другим.

Кязима забрал к себе в юрту какой-то старик, сам из бедняков. Никто в те дни не слышал от Мечиева ни слова жалобного, сетований, причитаний, обид – наоборот, он не уставал убеждать людей, что испытания, выпавшие на их долю, обязательно закончатся, что они вновь, совсем скоро, увидят родное небо, что терпеливых вознаградит Аллах. Всем, что было в его возможностях, он старался помочь людям, дома никогда не сидел, стараясь хоть самую малость быть полезным. Копали картошку – он от других не отстает. Собирают огурцы – Кязим вместе со всеми. А ведь ходить ему стало совсем тяжело, но усидеть дома не мог и пару часов: вижу, бредет потихоньку, на палочку опираясь. Куда в этот раз собрался – и спрашивать не надо: к людям, к соплеменникам. Много он и с местными общался – языки ведь у нас схожие, друг друга с полуслова понимали. Они к Кязиму с уважением относились, чтили как хаджи, за слово духовное – в ауле был свой мулла, а шли чаще не к нему, а к Кязиму.

Умирал он легко. Никто сразу даже не заметил, что он уже отошел – таким ясным, добрым, чистым было его лицо, и глаза не потухли. Казалось, что он еще живой, и даже когда обмывали его мужчины, они говорили, что их не оставляло ощущение, что он улыбается. Такая смерть редко бывает, словно с радостью он ушел туда.

Когда его прах сюда привезли, я из-за болезни не была на перезахоронении, хотя очень хотела посмотреть, где Кязима кости лежат. Он для меня родной человек. Таких совестливых, с открытым людям сердцем, я в жизни больше не встречала.

 

Рассказывает Шанко Суйдумова [*]

Родилась я в Шики. Нас, детей, в семье было пятеро, родители работали в колхозе, отец был скотником, потом бригадиром. Когда мне исполнилось десять лет, переселились в Кичмалку. Жили в одном бараке с Кязимом и Канитат; Галина с мужем рядом.

В Кичмалке своих фруктов тогда не было, когда они созревали, их привозили из Каменномоста для обмена. Как-то меня позвала Канитат, чтобы я ей помогла принести фрукты – алычу, сливы. В это время ураза была. Кязим, увидев, что мы принесли, взял крутобокую большую сливу, поднес ко рту. Канитат руками всплеснула: «Хаджи, что ты делаешь?» «Кушаю»,– отвечает Кязим. «А ураза?». Кязим вздохнул: «Зачем ты мне об этом сказала, я так хорошо ел. Ураза от сливы не пропадает».

Все обряды в Кичмалке Мечиев совершал сам, к чужой беде был на редкость отзывчив, искренне печалился чужому горю, видно было – боль людская находила отзвук в его большом сердце.

Помню, как нас выселяли. Мать сильно растерялась, не могла понять, что происходит. И нам с братом одним пришлось выносить одежду, кукурузу. Хорошо, что солдат добрый попался – узнав, что отец в армии, помог погрузить швейную машину. Она нас потом здорово выручала – вся наша одежда тех лет была сшита на ней матерью.

Попали мы в колхоз им. Тельмана. Жили первое время по две-три семьи в доме. Работали в колхозе, сеяли кукурузу. Причем мы с братом наравне со взрослыми – учились только двое младших. Обживались очень тяжело, первые два-три года не знаю уж как выдержали. А потом привыкли.

Жили мы около дороги, как-то я вышла на улицу, смотрю – сани, на них человек лежит. Кто-то из взрослых сказал, что это Кязим. Я сообщила эту печальную новость родным. Все, кто мог, пошли в тот дом, куда занесли Кязима. Так мы с ним попрощались.

 

Рассказывает Тоняка Кумукова [*]

С разрешения комендатуры мои родители вместе с дедушкой поехали на базар в соседний городок – поменять на съестное отрез материи. Но как ни старался мой отец, продать или поменять ткань не удавалось. Он совсем отчаялся, поведал об этом Кязиму. Тот взял материал, прочел над ним молитву и сказал: «Иди, сейчас придет покупатель». И действительно, буквально тут же за отрез предложили мешок муки.

Из поездки этой, мама рассказывала, Кязим вернулся довольный – с людьми побеседовал, знакомых повидал. Но уже на следующий день заболел, живот его с правой стороны вздулся. Бабушка считала, что Кязим заразился дизентерией, мама была уверена, что дедушку сглазили. Кайсар предложил пригласить врача, но Кязим, посмотрев в зеркало, ответил, что врач ему уже не поможет. Потом он попросил, чтобы ему принесли землю. Понюхал ее и сказал, чтобы похоронили его там, где живут балкарцы. А еще он сказал, что встретится с бабушкой через три месяца. Так и случилось.

 

Рассказывает Марьям Кучмезова [**]

Мама была предпоследней дочерью Кязима. В Шики мы жили недалеко от Кязима. Отец был председателем колхоза.

Когда училась во втором классе – в школу я пошла на год раньше, переехали в Кичмалку. Опять стали жить рядом с Кязимом и Канитат. Помню, когда украли Лейлу, мою старшую сестру, Шапий несколько месяцев лежала больная, сильно переживала. Дедушка ее успокаивал, утешал. Человек он был жизнелюбивый, жизнерадостный, по натуре оптимист. Хотя поводов для радости было маловато, любил пошутить, видеть улыбки на лицах окружающих. В нашем селении жила одна девушка, которой не разрешали по любви выйти замуж. Она три месяца промучилась, а потом обратилась за помощью к Кязиму. Он сочинил стихи, а потом помог украсть эту девушку. Кязима тогда многие упрекали: «Старый да хромой, а девушку украл». А он балагурил в ответ: «Молодость вспомнил – сам помолодел». Помнится, у Канитат сосед попросил бузу. Только она принесла пьянящий напиток, как Кязим появляется, сразу понял, в чем дело, и на полном серьезе говорит: «Давай-ка я вначале попробую бузу, сдается мне, Канитат тебе не лучшую принесла, второго сорта».

А еще Кязим был отменным лекарем – от тяжелой болезни деверя, которой тот мучился долгие годы, не осталось и следа после снадобий и молитв Кязима. Молитвами же он вылечил от сумасшествия нашего односельчанина, одержимого, как все считали, дьяволом.

И доброта его была безграничной. Однажды, совершая хадж, он повстречал женщину, которой нечем было кормить детей. Вернувшись домой, Кязим собрал еду, одежду, деньги, отвез ей. Соль, хлеб для людей он никогда не жалел.

Видела я Кязима и плачущим, когда его сына убили. Сам плакал, а людей успокаивал.