Поиск


КЯЗИМ: слово Кайсына

…Кязим – крупнейший поэт Балкарии. Он мало еще известен за пределами родного края. Но это обусловлено многими причинами…

Чтобы лучше понять поэта, надо побывать на его родине, говорил Гете. К этому надо добавить: чтобы лучше понять страну, необходимо читать ее поэтов. Конечно же, куда глубже понимаешь, чувствуешь и постигаешь поэзию Кязима Мечиева, побывав на его родине, пройдя по тем тропинкам, где он проходил на утренней заре или в вечерних сумерках, где он смотрел на белые горы и зеленые высоты, на крестьянские огороды, притихшую траву, на медлительных волов, идущих под ярмом. Даже молчащие камни здесь говорят о многом. Все здесь мне кажется книгой, которую раскрыл Кязим в последний свой вечер. Она так и осталась открытой, и я ее читаю, радуясь и плача. Да, родина всякого крупного поэта – всегда раскрытая книга, а поэзия – обнаженное сердце родной земли, оно остается вечно живым и праздничным, несмотря на следы горя и бед. Такова и судьба поэзии Мечиева…

Кто хочет коснуться живого сердца Балкарии, тот должен раскрыть кязимовскую книгу. В поэзии Мечиева, как и в народных песнях и поэмах, прежде всего мы видим честность, искренность и правдивость. Кязим наиболее полно выразил характер балкарского народа. В его поэзии живут гул свадебной пляски и рыдание женщин на похоронах. Она живописна и лаконична, как пословицы. В ней глубоки радость и боль. В ней выражены мудрость, трудолюбие, совестливость и стойкость народа.

Кязим Мечиев называл себя послом – ходатаем народа. Все беды родины не миновали его сердца. Против произвола и насилия он протестовал перед людьми и богом:

 

Аллах, аллах, взгляни на горы!

В самом деле:

Их головы от бед и горя поседели!

Чтоб мой народ свободным стал навеки –

Помочь прошу я бога и людей.

 

Родина Кязима похожа на его поэзию. Когда я приехал в аул Шики, моим глазам открылся мир резких контрастов: белизна снеговых хребтов, зелень долин, шум рек и молчание камня, узенькие кривые улочки аула и широкие склоны, старое ослиное седло из дерева, печальный от усталости ослик с опущенными ушами и грызущий удила горячий конь под добротным седлом, задумчивые тропинки за аулом, а над ними тихие сумерки и рассветы, похожие на кизиловый отсвет. Такие же контрасты мы видим и в поэзии Кязима. Он сделал предметом изображения простые вещи наряду с трагически-высокими явлениями жизни. Он пишет о воробье, который снежным днем сел у него во дворе, и тут же – размышления о старости и смерти. Кязим создает раздумчивые строки о своем старом домике, у очага которого долгие годы слагал стихи, и поднимается до высот трагедии в поэме «Бузжигит». Поэт в незатейливых стихах обращается к своей корове, собаке, кувшину, а в поэме «Раненый тур» с большой и горькой силой выражает беды и боль старой Балкарии. В его поэзии соседствуют желтеющие чинары родных ущелий и песчаные аравийские степи, серый камень и фазан с шеей цвета очагового огня. В ней одинаково сильны живопись и эмоция, мысль и предметный образ.

Кязим Мечиев имел чуткое сердце и меткий глаз.

 

*  *  *

Поэт жил на высокой и прекрасной земле. Он и сам похож на Дых-Тау – так он высится в родной словесности. Для нас он – гора, гора и зеленое дерево одновременно. Мечиев был слит с родной землей, лучше всех понимал ее язык и душу, душу пастухов и каменотесов. Он мог бы сказать о себе словами испанского поэта Антонио Мачадо: «Я ученик народных знаний». Выше всего горские крестьяне ставили справедливость и стремление к ней. Светом той же народной философии освещены и произведения Мечиева. Вот слова того же Мачадо: «Любовь к истине благородней всех иных». Кстати, Мечиев сказал почти то же самое:

 

Только правде словом я служу,

Только правду чту, как госпожу.

 

В самые тягостные дни Кязим не терял веры в силу истины и добра. Утверждая, что жизнь тяжела, часто несправедлива и трагична, в то же время он никогда не отрицал смысл бытия:

 

Мир – тяжкая тропа, где скорбь и горе, –

По той тропе чьи ноги не прошли?

Мир – это взбаламученное море, –

И чьи в нем не тонули корабли?


Сказав такие горькие слова, дальше поэт утверждает, что человек должен жить и трудиться несмотря ни на что. Кязим говорит, что мир, в котором мы живем, – наш отчий дом, наше благо и любовь:

 

Каким бы ты ни был горьким морем,

Тебя мы любим, ты – наш отчий дом,

Пускай тропа в снегу, – мы с бурей спорим,

Сквозь вихрь и снег мы все-таки идем!

 

Нам дорого это мужественное начало в поэзии Мечиева. Кязим писал горькие стихи потому, что жизнь была такой, и поэт оставался верным действительности. Больше всего любя радость, он часто писал с болью, как говорил сам, потому, что у простых людей на каждом шагу отнимали радость. А ему хотелось, чтобы ее было побольше. Вспомним его «разговор со старостью» или строфы о любви и гибели прекрасного юноши Бузжигита из одноименной поэмы, и станет ясно, что Кязим любил жизнь и потому ненавидел тех, кто ее коверкал, кто чинил насилие над людьми, неся им нищету, рабство и несчастье. Его злейшими врагами всегда оставались жестокость и произвол. Он поклялся никогда не смиряться перед ними и остался верным своей клятве.

Поэт знал, что насильники, отнимая все, не в силах отнять мысль и песню, мечту и надежду. Он оставил нам об этом замечательные строки:

У нас отнимают и поле,

И хлеба голодный запас,

Но сказки, но песни о воле

Никто не отнимет у нас!

 

Коль не осталось другого оружия, поэт прибегал к слову правды и гнева. В горе и несчастье человеку помогают выстоять вера в торжество справедливости и надежда. Мечиев принадлежал к тем, кто верил в их силу:

 

Но в правду веровать, как в хлеб насущный, будем,

Надежду посохом избрав на радость людям.

Поэт старался вооружить мужеством и надеждой своих земляков – чабанов и дровосеков, тех, кто нуждался в поддержке. Его слово внушало достоинство и стойкость. Вот одно из его знаменитых на родине четверостиший:

 

Кругом жестокий вихрь, тяжелый снегопад,

Но горы, как всегда, без трепета стоят.

В годину бедствия, тревоги и невзгод

Учись у наших гор, несчастный мой народ!

 

<…> Кязим свои балкарские произведения записывал арабскими знаками. Он никогда не пел собственные стихи, хотя их пели все близкие – жена, сестры, дочери, сыновья, аульчане. Но читал Кязим прекрасно. Его интонации были то проникновенно-горестные, то сурово-энергичные, похожие на орлиный клекот, то задорные, как при рассказе народного анекдота о Ходже Насреддине, то мягкие, как шелест травы или дрожание зеленого листа. <…>

Остается сожалеть о том, что судьба и обстоятельства его жизни не дали Кязиму возможности так же хорошо знать русскую литературу, как он знал восточную. В этом смысле больше повезло его ровеснику Коста Хетагурову, отец которого был офицером русской службы и сумел определить сына в русскую школу. Отец же Кязима, к нашему большому сожалению, не сумел, а может быть, и не хотел этого, ибо не понимал значения подобного шага. Как обогатило бы благородного поэта Балкарии хорошее знание великой русской литературы. Учись он в русской школе, может быть, и поэтическая судьба его стала бы иной.

Четверостишия Мечиева я читаю каждый раз с удивлением. На старом Востоке любили писать четверостишия – рубаи. Мне хочется подчеркнуть, что кязимовские четверостишия отличаются от них не только формой рифмовки (рубаи рифмовались ааба), но и конкретной балкарской тематикой. Это настоящие горские стихи. Мечиев отлично знал великих мастеров Востока, до конца жизни изучал их. Однако он оставался оригинальным художником, верным горской действительности. Но и конкретно – горские темы он поднимал до всечеловеческого уровня. Даже сказанное в такой, казалось бы, чисто балкарской поэме, как «Раненый тур», можно отнести не только к судьбе одного горского охотника и нашего народа. За такую поэму Мечиев мог легко поплатиться, но он сам говорит:

 

«Посла не казнят» – есть присловье.

Народ меня сделал послом,

Чтоб нищее наше сословье

Своим защищал я стихом.

И дальше:


Народ меня в горе не бросит:

Я болью народною стал.

 

 

*  *  *

Поэма «Бузжигит» занимает особое место в творчестве балкарского мастера. В ней горят раны Балкарии и всего Востока, я бы сказал, даже – всего человечества, – так значительно сказанное в ней о любви и труде человека, о смысле бытия, о свободе, добре и зле. Мудрый Зодчий, отец героя поэмы, считает своим счастьем то, что дома, построенные им, стали красотой родной земли и радостью для людей. Он счастлив сознанием того, что в мире, полном жестокости, не заставил плакать ни одного ребенка. Меня каждый раз удивляет монолог Зодчего. Вот что сказано в нем о мастерах и мастерстве:

 

Пойми: оно безмерно.

Мудрей и старше нас.

Без мастерства б, наверно,

Весь род людской угас.

 

Рать мастеров несметна,

В них – свет и мощь добра.

Да, мастерство бессмертно,

Хоть смертны мастера.

 

Твердым убеждением, мудрой страстью и силой дышат эти строки. Какая у них классическая ясность!

Высшим желанием Кязима было, чтобы его труд стал светом для тех, кто в нем нуждался. Не зря же он создавал не только поэтические произведения, западавшие в душу народа, как пословицы, но также ковал железо для крестьян, выручая их ежедневно. Образ Зодчего является как бы образом самого Мечиева.

У нас в горах в обычае слагать песни о трагически погибших. К Кязиму часто приезжали из ближних и дальних аулов с просьбой сложить песню о погибшем родиче. И поэт слагал стихи, которые становились песнями. Но они, к сожалению, до сих пор не собраны. Многие рукописи paнee не издававшихся произведений Мечиева сгорели во время оккупации Нальчика гитлеровцами.


Кязим Мечиев поднял нашу национальную художественную мысль на большую высоту, стал для нас образцом поэта. Если есть что-нибудь значительное в нынешней балкарской поэзии, то оно выросло из кязимовских корней. Завещая потомкам свое замечательное наследство, он сказал:

 

Пришла ко мне старость, как тысяча зим...

Пусть с вами живет мое доброе слово!

 

Он, конечно, знал цену своему слову. И оно, не потускнев, прошло с нами через все испытания. Мы учились у него. Будут учиться и те, которые придут после нас.


К памятнику К. Мечиева школьники приносят цветы ущелий. Люди чтят его за любовь к ним и прозорливость. Талант долговечен. Поэт и горы смотрят друг на друга. Они были необходимы друг другу. Кязим верил, что вечен мир и бессмертна поэзия. И мы повторяем вслед за мудрым поэтом:

 

...Но, чтобы в человеке

Свет мысли не погас,

Огонь любви навеки             

Горит для нас – и в нас [*].

 

 

*  *  *

…Как мог Кязим, родившись в семье труженика-горца, в условиях тогдашней Балкарии, стать не только грамотным, но и образованным по-восточному человеком, трижды объездить Ближний и Средний Восток, учиться в культурных центрах, овладеть не только арабским, но и персидским языком, читать великих поэтов Востока в подлинниках? Это не праздный вопрос. Только поставив его, мы поймем, как могуча фигура Кязима, почувствуем силу его ума, крепость его воли и энергии. Он одинаково прекрасен как поэт и как человек. Жизнь и поэзия его составляют полную гармонию. В этой цельности – большая сила и обаяние Мечиева.

Конечно, в середине прошлого века и во второй его половине жили и такие балкарцы, которые получали не только восточное, но и европейское образование. Это было нелегко, и мы воздаем им должное. Но я лично удивляюсь им меньше, чем Кязиму. Среди них не было человека такого плебейского, как говорится, происхождения, как Мечиев. Все они являлись замечательными людьми своего времени, но у каждого из них также имелись несравненно большие шансы и возможности стать теми, кем они стали, чем у Кязима. Все они выходцы из имущей среды. Где для более или менее имущих людей двери могли быть открытыми, для Кязима они были закрыты. Ведь не так удивительно то, что граф Лев Толстой стал мировым писателем, как то, что им стал почти нищий парень с берегов Волги. С большим сожалением мы должны отметить тот факт, что Кязиму не удалось учиться в русских учебных заведениях. Этому помешали многие обстоятельства тогдашней балкарской действительности – бедность, взгляды отца поэта и прочее? <…>

Кязим удивляет меня больше всех, и не только своим талантом, но и как личность, преодолевшая такие барьеры, которые люди в его положении редко, очень редко могли преодолеть. Кроме того, творчество и личность Мечиева имели и имеют несравненно большее значение, чем деятельность каждого из его современников-соотечественников. Это один из самых выдающихся людей, когда-либо живших в балкарских горах. Достаточно сказать, что все мы считаем ныне Кязима основоположником родной литературы, непревзойденным национальным поэтом, гениальным художником слова, своей гордостью. Кязим – фигура такого же значения, как Важа Пшавела, Коста Хетагуров, Габдулла Тукай, Абай Кунанбаев. <…>

Поэзия Мечиева значительна своим социальным содержанием, мятежными мотивами протеста, тем, что этот протест выражен с могучей художественной силой в стихах и поэмах. Поэзия Кязима озарена светом народных праздников, пронизана горечью народных бед, ей присущи мощная образность и красота. Удивительно точен, безупречно конкретен его язык, чего невозможно сказать о многих из нас, современных литераторах Балкарии. Прислушайтесь, какая буря шумит в четырех строчках Мечиева, которые я сейчас процитирую в оригинале:

 

Бири къача, бири къууа,

Жеткенлерия жолда бууа,

Аны ызындан палах тууа,

Хатасызла аны жууа!

 

Эти стихи обрушиваются на нас, как мятежная река после ливня. Сплошные рифмы и глагольные окончания идут, как мощный поток. Вот буквальный перевод этой строфы: «Один убегает, другой гонится за ним, догоняет и душит на дороге. Затем рождается беда и безвинные смывают ее (отвечают за беду)». Кто читал Кязима внимательно, тот обязательно должен был почувствовать, что его огромная искренность чем-то напоминает искренность Александра Блока, несмотря на то, что их биографии, школа, приемы, стиль, образный мир абсолютно различны.

 

*  *  *

Кязим – славный классик балкарской поэзии – признан ныне одним из лучших кавказских поэтов. Мне думается, что степень талантливости поэта не всегда можно определить его популярностью. Тут могут быть разные причины и обстоятельства. Но время Кязима уже пришло, его поэзия и личность привлекают все большее внимание. Я верю – он будет широко издаваться, о нем будут еще много писать.

Поэзия Мечиева напоминает огонь, зажженный на горе темной ночью, огонь тревоги, который не сумели погасить бури и снегопады тяжелых времен. <…>

 

*  *  *

Кязим – явление необычное и самобытное…

Горцы верно говорят: «Какая земля, такая и трава». Чем крупнее художник, тем более умело он пользуется достижениями своих предшественников, традиции не сковывают его, а дают возможность смелее двигаться дальше.

 

*  *  *

Кязим углубленно учился у мастеров восточной поэзии, но сам был также новатором-первооткрывателем, всегда оставался им. Он вырастал из родной почвы, как скала или дерево. Но это не только не мешало ему учиться у поэтов других народов, не только не вредило, не мешало его самобытности и оригинальности, а давало еще большую мощь его дарованию.

Поэзия Мечиева впитала многие соки, его Пегас пил из многих рек, но оставался балкарским конем. И радостнее всего этот конь ржал, возвращаясь после скитаний к горам Безенги. Самым крупным произведением балкарского поэта, непосредственно соприкасающимся с восточной поэзией, является поэма «Бузжигит». Из поэмы ясно видно, что действие ее происходит не на Кавказе, а где-то на Ближнем Востоке, в большом городе. Главный герой произведения, Бузжигит, юный зодчий и сын крупного зодчего. Он и дочь хана, двое влюбленных, погибают. Как видите, тема не была новой. Но Кязим придал ей новую и до конца горскую окраску.

В этой поэме Кязим называет имена некоторых своих учителей – больших поэтов Востока. Обращаясь к горестной любви Меджнуна и Лейли, Кязим писал:

 

Их жаркое влеченье

Прославлено людьми.

В них – Навои свеченье.

В них – пламя Низами.

 

Этих поэтов Мечиев знал, у них учился. Но по его устным признаниям и признаниям в поэме, о которой мы говорим, самым любимым у Кязима был великий трагический лирик Азербайджана и всего Востока – Физули. Вот что о нем сказано в поэме:

 

В них – Физули крылатый,

Что отнял мой покой:

Как над могилой брата,

Я плакал над строкой.

 

Физули был ему близок и дорог глубоким и суровым драматизмом своей лирики. Об этом не раз говорил нам Мечиев…

Нет сомнения, что одним из первых учителей Кязима был именно Физули, хотя мы и не находим у него никаких подражаний старому классику. Кязим Мечиев благодарит великих поэтов Востока за их поэзию и человеческую щедрость:

 

Поэты! Всем влюбленным,

Постигнув боль земли,

Вы словом раскаленным

Отраду принесли.

 

Идет ли Кязим в своей балкарской поэме от восточной классической поэзии и ее великих мастеров? Если да, то в чем заключается влияние Востока на поэму Мечиева? Я попытаюсь ответить на эти вопросы.

 

*  *  *

Кязим, работая над поэмой, несомненно, пользовался достижениями поэзии Востока, достижениями своих великих учителей. И в то же время никого из них не повторял. Кязим Мечиев учился у классиков Востока – арабских, персидских, турецких, азербайджанских и узбекских поэтов, но не подражал им, не стал их эпигоном, а был национальным балкарским, горским поэтом. Лучшим подтверждением тому не только содержание, но и характер, форма, образная система его произведений. Вот целиком одно его маленькое стихотворение:

 

Серый камень сорвался с утеса,

В мрачной бездне остался лежать...

Никогда ты наверх не вернешься,

Свой утес не увидишь опять.

 

Я молю тебя, господи, ныне:

Лучше в камень меня преврати,

Но остаться не дай на чужбине,

К моему очагу возврати!

 

Это написано в 1910 году в городе Шаме (Дамаск). Тоска по родным горам, милой сердцу земле, по отчему дому и очагу выражена с такой простотой, с такой сжатой энергией, такими типично горскими образами, что ничего от классической восточной поэзии в шедевре Кязима мы не находим. В нем, как и во всей поэзии Мечиева, нет ни слащавости, ни красивостей, так характерных для подражателей и эпигонов великих классиков Востока. Мы знаем, что для восточной поэзии нередко бывали характерными красноречие и повествовательная риторика. Этим, разумеется, больше всего грешили поздние эпигоны крупнейших поэтов. Все это у Кязима отсутствует начисто. Он был учеником лучших мастеров Востока, но остался самим собой – замечательным, самобытным художником.

Кязим, как истинный художник, избег соловья и розы, которые были доведены эпигонами до последней степени слащавости и штампа. Восточные штампы у него мы не встретим ни разу. Нет в его суровой поэзии ни газелей, ни девушек с газельими глазами…

Поэзии такой суровой земли, как Балкария, такого народа, как балкарский, который жил трудно и драматично, конечно, соловьи и розы были чуждым мотивом. И Кязим, как чуткий художник, прошел мимо них.

Он считал себя учеником Физули и Хафиза. Мечиев умел учиться. А все же главное в таланте, который является лучшим компасом для художника. Без таланта не спасет никакое умение учиться, не помогут и знания, хотя они и необходимы.

Великая классическая поэзия Востока, которой восхищались такие гиганты мировой культуры, как Гете и Пушкин, стала замечательной школой для Кязима Мечиева. Он освоил ее лучшие черты. Это раздвинуло его горизонты, развило вкус, научило культуре стиха, привело к чувству формы. Балкарский поэт, которому, как я уже говорил, не удалось пройти русскую школу, изучить русский язык, если бы не опирался на образцы восточной поэзии, то не сумел бы подняться на такую высоту [*].

 

*  *  *


…Правда, еще жил наш прославленный в горах поэт Кязим Мечиев. Его и сейчас я считаю гениальным человеком и одним из самых крупных поэтов всего Кавказа, равным по таланту Важа Пшавела. Он мог бы помочь мне во многом. Но до 1938 года он почти не печатался, его произведения мне были мало известны. Жил он в далеком ауле. Впервые я увидел его только в предвоенные годы. Когда же я узнал его поэзию ближе, он стал моим учителем на всю жизнь. Я многим обязан ему, его замечательной по образности, сжатости, драматизму и правдивости поэзии, его мудрости и человечности. Он ведь еще задолго до моего рождения писал: «Мир – это такое горькое море, чьи только корабли в нем не тонули!» Все великие и малые поэты писали о молодости, но все равно Кязим Мечиев оставил о ней неповторимые строки, стоящие в одном ряду с лучшими образцами мировой лирики.

Кязим умел конкретно говорить о том, чем он жил, что его окружало, чем жили его соседи-аульчане, его многострадальный народ. Он умел выражать родную природу, суровую и прекрасную, неповторимый облик своей земли. Он писал конкретные стихи о своем кувшине, благословив труд мастеров, о своей собаке, корове, о воробье, писал об одинокой иве у горной речушки, об ослике, на натруженной спине которого открылась рана. Кязим беседовал со старостью и смертью. Писал о своей сакле, у очага которой он много лет слагал стихи. Во всем этом было много человечности и поэзии. Он создал трагические поэмы о бедствиях родного народа и о любви – «Раненый тур», «Бузжигит». Мечиев видел и выражал мир как большой поэт, как истинный художник. Он стал учителем для меня[**].

 

ЗОЛОТАЯ СВИРЕЛЬ [*]

Поэма

 

1

Как прежде, позволь мне, Кязим,

Приехать к тебе и остаться,

К рукам заскорузлым твоим

Позволь мне щекою прижаться.

 

В ауле под сенью дерев

Сейчас, предвечерней порою,

Предстать пред тобой, замерев,

Позволь, как пред снежной горою.

 

Как будто нет смерти, Кязим,

А есть – так придет к нам не скоро.

Давай посидим, поглядим,

Как туча заходит за гору.

 

Не там, где не видно ни зги.

В соседстве со смертью слепою,

А здесь мы, в аул Безенги,

Поднимемся узкой тропою.

 

Иль, может быть, спустимся вниз,

Как в ту предвоенную осень.

Ты видишь – опять барбарис,

Желтея, печаль нам приносит.

 

Мне чудится, старец хромой,

Мы молча стоим у колодца,

Горюем мы вместе с тобой

О тех, кто домой не вернется...

 

Но нет, у родимых руин

С тобой не стоять нам, сутулясь,

Поскольку и есть ты один

Из тех, что домой не вернулись.

Родное селенье в глуши

Теперь без тебя нелюдимо,

Нет в доме твоем ни души,

Нет в печке ни жара, ни дыма.

 

И только гора, как всегда,

Стоит под папахой из снега

И в речке аульской вода

Белеет от быстрого бега.

 

Гудит, не смолкая, река,

И в блеске багровом заката

По небу плывут облака,

Как ты им назначил когда-то.

 

И камни в родимом краю

Молчат, сохраняя, как тайну,

Заветную песню твою,

Что ты прошептал им случайно.

 

 

Таят снеговые хребты

С аулом твоим по соседству

Все горе, что пережил ты,

Что ты им оставил в наследство.

 

И этим хребтам снеговым,

И рекам родимого края,

Как близким соседям твоим,

Я горе свое поверяю.

 

2

 

Вот дом твой...

Спасибо судьбе,

Что стены щадит нежилые,

Где раньше являлись тебе

Счастливые сны и дурные.

 

Вот здесь ты твердил по ночам

В печали рожденное слово,

Ты здесь говорил сыновьям:

«Не жаждайте хлеба чужого!»

 

Отсюда и радость и гнев

В стихах вылетали, как птицы,

Чтоб после, весь край облетев,

В родное гнездо возвратиться.

 

Под балками этих стропил,

Под шорох метели иль бури

В печальный свой день ты сложил.

Сказанье о раненом туре.

 

Отсюда полвека назад

В годину народных восстаний,

Твой первенец, сын Мухаммат,

Ушел и погиб в Дагестане.

 

Гонец, что в ночи прискакал

С известьем о смерти героя,

Не в эту ли дверь постучал

Нагайкою, сложенной вдвое?

 

Хоть ты это горе давно

Слезами излил и стихами,

Но горе есть горе, оно

Свой цвет не меняет с годами.

 

Ты знал ли, что станет твой стих,

Рожденный под нищенским кровом,

Для внуков ученых твоих

Великим пророческим словом,

 

Что минет тьма-тьмущая дней,

И ныне студентки-горянки

Заплачут над песней твоей

О горе безвестной крестьянки?

 

...Остыл в этом доме очаг,

А раньше здесь всякое было.

Бывали здесь горе и враг,

Бесчестье сюда не входило.

Ты здесь, престарелый поэт,

О том сокрушался, бывало,

Что много в Балкарии бед,

А света и радости мало.

 

Ты песни слагал, хоть привык,

Что в этой глуши, в этой дали

В твой век не печатали книг

И грамоты люди не знали.

 

Но строки твои, чародей,

Чтоб тысячу крат повториться

Печатались в сердце людей,

Как наши на книжных страницах.

 

3

 

Вот кузня твоя, аксакал,

Осели гранитные глыбы.

А раньше звенел здесь металл,

Дышали мехи, словно рыбы.

 

Здесь хлеб добывал ты с трудом,

Металл распалял неизменно.

И, ныне покрытые мхом,

Огонь озарял эти стены.

 

До ночи огонь горновой

Окрашивал камни когда-то,

Как серые скалы порой

Кизиловый отсвет заката.

 

Сошник для крестьянской сохи,

Подкову ли, крюк ли настенный

Ты так же ковал, как стихи, –

Сурово и самозабвенно.

 

У кузниц особый удел.

Сюда, как на сход, собирались,

Здесь молот тяжелый гремел,

Здесь люди грустили, смеялись.

Бывало, у нас в старину

Тащил незадачливый горец

Страх богу, налоги в казну,

А в кузницу – радость и горе.

 

Не знаю, какого числа,

Но знаю, дорогою дальней

К Кязиму горянка пришла

С лицом, озаренным печалью.

 

Сказала она:

«Может быть,

Тебя я напрасно тревожу,

Но с кем-то должна я делить

Свою непосильную ношу!»

 

Он подал ей знак:

«Говори,

Что мучит, что жжет твою душу».

И грустную быль до зари

Она говорила – он слушал.

 

И то, чем казнилась она,

Все в жалобе вышло наружу.

Девчонкой была продана

Она нелюбимому мужу.

 

Для нас это старый рассказ,

Но все же не хмурьтесь сурово,

Хоть в сотый оплакано раз,

Несчастье по-своему ново!

 

Кязим ей совета не дал,

А сделал, что было по силам:

Кующий – он серп отковал,

Поющий – ей песню сложил он.

 

Она в нелюбимый свой дом

Пошла, как под свод преисподней,

Не знаю, что стало с серпом,

А песня жива и сегодня.

Поют эту песню у нас

И ныне, как некогда пели,

Под плач этой песни подчас

Качали меня в колыбели.

 

И боль, заключенная в ней,

И горечь извечной недоли

Для матери бедной моей

Была горше собственной боли.

 

4

 

Вот двор обезлюдевший твой

Со старой скамейкой кривою.

Здесь камень порос лебедой –

Живой, но мертвящей травою.

 

Ты долгие годы здесь жил,

А все-таки века не дожил.

Вот здесь ты чарыки кроил

И шил из негнущейся кожи.

 

Отсюда глядел ты не раз,

Как дети играли счастливо,

Которые сами сейчас

Седые давно, если живы.

 

Теперь здесь руины и прах,

А некогда трубы дымились

И зрячие окна в домах

Печалью и счастьем светились.

 

Недобрая память войны,

Тяжелая мета страданья.

Какие дома сожжены,

Какие мечты и желанья!

 

Былое, как даль на заре,

Подернуто дымкой туманной...

Я как-то на этом дворе

С горянкой плясал тонкостанной.

Отряхивал, как в полусне,

Со лба еще темные пряди,

А ты нам играл на зурне

И белую бороду гладил.

 

В тот день, что, счастливый, я знал,

Я думал: нет горя на свете,

Плясал, на колени вставал –

Балкарец в дырявом бешмете.

 

В ту ночь я – зеленый юнец –

Талант плясуна обнаружил.

Смеялся Кязим: «Молодец,

Как пляшешь, писал бы не хуже!»

 

Я, счастьем и юностью пьян,

О горе не думал нимало...

«Топ-тап», – мне басил барабан,

«Топ-тап»,– мне зурна подпевала.

 

«Топ-тап», – из-за гор, из-за скал,

Из прошлых столетий, из глуби...

«Топ-тап», – барабан мне стучал,

«Топ-тап», – мне подстукивал бубен.

 

«Топ-тап» — сколько минуло лет.

Но чудится мне, словно в сказке,

И дворик, и ночь, и рассвет,

И жар незатейливой пляски.

 

Мелькают, как пляска тогда,

В моем затуманенном взоре

События, люди, года,

Смешавшие радость и горе.

 

Все в сумерках было бело:

Сады и вершины Кавказа.

И на сердце было светло,

Как не было после ни разу.

 

Плясал я, смешной человек,

О горе не знал недалеком,

Не знал, что не встречусь вовек

С тобой, кузнецом и пророком.

 

«Топ-тап!» — был я молод тогда,

«Топ-тап!» — понимал я не много.

Меж тем как война и беда

Стояли уже у порога.

 

5

 

Кязим, твое сердце давно

Чужая земля приютила,

Всю землю вмещало оно,

Родимую землю любило.

 

Гляжу я, на склонах – поля,

Узоры хребтов, как бойницы.

Вот наша с тобою земля,

Куда ты не смог возвратиться.

 

Причудлив хребтов окоем,

Теперь, на большом расстоянье,

Все время мне видится в нем

Лица твоего очертанье.

 

Как в тот незапамятный год,

Твой голос мне слышится ясно:

«Несчастье придет и уйдет,

А жизнь даже в горе прекрасна.

 

Как горы, как скот и хлеба,

Лишь счастье я славил, бывало,

Хотя не скажу, что судьба

Мне много его даровала.

 

Хотя ко всему я привык

И мир отличался от рая,

Но видел я радости лик,

И горькие песни слагая,

 

Как много я выплакал слов,

Чтоб в мире все были счастливы,

Чтоб больше алело цветов,

Чтоб меньше чернело крапивы.

 


Текут вереницей года,

Как в мае по склонам отары,

Не старится жизнь никогда,

Хоть станет все новое старым!..»

 

...Ушел за пустые дворы,

Как эхо, потерянный где-то

Твой голос иль голос горы,

А может быть, голос рассвета?

 

Нет, не было это игрой,

Смещением слуха и зренья.

Ты стал для меня и горой,

И чистым рассветом весенним.

 

6

 

Опять перед домом твоим

Я замер – твой сын нареченный,

Я жду, что придешь ты, Кязим,

Из кузни своей прокопченной.

 

Пред тем как ступить на порог,

Мне руку навстречу протянешь

И скажешь: «Приехал, сынок!» –

И в дом за собою поманишь,

 

В потерянном этом краю,

Где кузня кривится на склоне,

Всю жизнь прожитую твою

Я вижу как на ладони!

 

Я знаю, что пел ты, как жил,

Жил песней, пел жизни в угоду

И жизнь неизменно любил,

Хоть не обелял ее сроду.

 

Долины покрыты травой,

Шумят в отдаленье потоки,

И, будто еще ты живой,

Мне слышится голос далекий:

 

«Как ни был бы труден твой путь,

Всегда оставайся собою.

Поэт, ты посредником будь

Меж правдой людской и враждою.

 

Душою вовек не криви.

И слово становится делом.

Лишь черное черным зови,

Считай только белое белым!

 

Хоть гнули – остался я прям,

От века мне было постыло

Все то, что служило царям,

Что силе неправой служило.

 

Все шахи на свете равны,

Живут они, нас не жалея.

Быть может, певцы им нужны,

Но все же льстецы им милее.

 

 

Поэт, твои строки должна

Слагать не корысть и не злоба.

Твой взгляд – это взгляд чабана,

И речь — это речь хлебороба».

 

7

 

К разлукам привык ты, Кязим,

Ты знал на веку испытанья.

С Балкарией – краем родным –

Случались тебе расставанья.

 

Но даже в далеком краю,

В степи ль аравийской, в Дамаске,

Ты думал про землю свою,

Грустил по ущельям кавказским.

 

У дальних низин или скал,

Встречая юнцов или старцев,

В глазах бедняков ты читал

Боль, сходную с болью балкарцев.

 

Ты видел на свете одно:

В почете богатство и сила,

А бедному всюду темно,

Как солнце б над ним ни светило!

 

Павлины и пальмы – все прах,

Что толку от синего моря,

Когда на его берегах

Гнездится неправда и горе?

 

Где силу такую сыскать,

Чтоб жизнь на земле повернула,

Чтоб сильный на слабого кладь

Не мог бы валить, как на мула!

 

Аллаха молил ты в пути:

«Пусть будет дорога короче,

Хоть в камень меня преврати,

Но в край возврати меня отчий!»

 

Изгнанник, ты камнем не стал,

Вернувшись в родные долины,

Чью глину от века считал

Дороже, чем злато чужбины.

 

В чужой стороне не слышны

Кавказские громы весною,

И ливни родной стороны

Теперь не шуршат над тобою.

 

И если в свой час Азраил

Придет за моими костями,

Как много безвестных могил

И пажитей ляжет меж нами?

 

Ужель не заслуживал ты,

Иль нету на родине милой

Ни камня для скорбной плиты,

Ни места для скромной могилы?

 

Не встали надгробьем твоим,

Великим и нерукотворным,

Луна над хребтом снеговым,

Скала над селением горным...

 

8

 

Учитель, как в бытность твою,

В горах повторяется эхо.

И осень в родимом краю

Гуляет с мешками орехов.

 

И я на закат и зарю,

На горы и свет за горами

Сегодня влюблено смотрю

Не только своими глазами.

 

Теперь за себя и тебя

Гляжу я на отчее небо,

Земле за тебя и себя

Желаю покоя и хлеба.

 

С далекой летит стороны

Твой голос к родимому краю:

– Я умер во время войны.

Что было потом, я не знаю.

Война отшумела ль?

– Давно!

– Тревожно ли в мире?

– Бывает!

– Есть счастье на свете?

– Полно!

– А горе?

– И горя хватает!

– Потоки текут ли?

– Текут!

– А хлебы пекутся?

– Пекутся!

– Деревья цветут ли?

– Цветут!

– А песни поются?

– Поются!

– Давно я не слышал шагов

Ничьих над своею могилой,

Где дети моих земляков,

Где внуки?

– На родине милой!

 

9

 

Все было в родимых горах,

Века наших гор не жалели.

Огонь остывал в очагах,

А сакли и пашни горели.

 

Звенел здесь проклятый металл,

Свои утверждая законы.

А горец то пел, то пахал

Сохой каменистые склоны.

 

Здесь слышали песню и зов,

Молитву и посвист металла,

Но лучше Кязимовых слов

Земля ничего не слыхала.

 

Учитель мой, слово твое –

Земли нашей древней частица,

Клонящийся колос ее,

Подсолнух, что к солнцу стремится.

 

Я слово твое ощущал,

Как неба бескрайние дали.

Пожар на земле полыхал,

А дали небес не сгорали.

 

Я вещее слово берег,

Как острый всегда и нержавый,

Блестящий на солнце клинок,

Для битвы откованный правой.

Я к слову свой взгляд устремлял,

Как к звездам родимого неба,

Я слово к груди прижимал,

Как пайку военного хлеба.

 

Я слово твое, о Кязим,

Молитвенно трогал руками

И вновь обретал вместе с ним

Надежду, как раненый камень.

 

Я ныне касаюсь рукой

Его, как цветка полевого,

И мне возвращает покой

Твое первозданное слово.

 

Я так прикасаюсь к словам

Твоим дорогим, хоть обычным,

Как ты прикасался лишь сам

К земле и колосьям пшеничным!

 

 

КРЕМЕНЬ [*]

Отрывок из поэмы

…Нравоученьем не сочтите,

я вас прошу, мои слова –

нет, я не мастер, не учитель,

мне далеко до мастерства.

 

Мои слова – тень слов Кязима.

Я красоты его стихов

и мудрости неотразимой

один лишь из учеников.

 

Не раз, скажу я откровенно,

болела у меня душа,

что вышла столь несовершенной

строка из-под карандаша.

Раз я в работе, к сожаленью,

и сам немногого достиг,

могу ль читать я наставленья?

Не мастер я, а ученик.

 

Я стар, чтоб самообольщаться.

Со словом, выстраданным мной,

дают мне право обращаться

к вам годы, те, что за спиной.

 

Я вас учиться призываю

у мастеров, чья так светла

поэзия вечно живая,

чья жизнь борьбой со злом была.

 

Зло распознать в любом обличье,

изобличить, бороться с ним

и победить – вот путь к величью.

Таким был славный наш Кязим.

 

И счастлив был бы я, коль скоро

сказать с уверенностью мог,

что искра я в костре, который

учитель мой Кязим зажег.

 

 

* * *

 

Он мудрым был, тот мастер старый,

сказавший, – пусть всегда звучат

 

не только громогласно тары,

но и тихонько кяманча.

 

Свой слог у каждого поэта.

Пусть струны строф моих тихи,

я знаю, что кому-то где-то

нужны как раз мои стихи.

 

А если смерть прервет работу,

придет, я в этом убежден,

из молодых поэтов кто-то –

пусть я не смог – сумеет он.

 

И мы пришли когда-то тоже

на смену старым мастерам.

Поэты, много нас моложе,

теперь идут на смену нам.

 

Предвижу в их стихотвореньях

метафор смелых крутизну,

и дерзость юности в сравненьях,

и рифм, и ритмов новизну.

 

Я только мелкие поленья

к костру Кязима подносил.

Поддерживать его горенье

старался я по мере сил.

 

Теперь за молодыми слово.

Как некогда и нам Кязим,

судьбу наречия родного

вверяем мы отныне им.

 

Их вознесет к вершинам новым

поэзии крылатый конь.

Язык – кремень, и под покровом

сугробов снежных в нем – огонь…

 

 

НАДПИСЬ НА КНИГЕ КЯЗИМА МЕЧИЕВА [*]

 

Это в книгу – иль в полное ран и страданья

Я народное сердце проник?

Слышу плачущей девушки я причитанья

И оленя сраженного крик...

 

Это книга – иль сны, что народу являлись,

Когда мир был туманен и хмур?

Кровью выступы скал и снега обагрялись,

Наземь падает раненый тур...

 

Это книга – иль боль, что пронес через годы

Мой народ, став душой тверже скал?

Иль вода, омывавшая раны народа,

Если враг на него нападал?

 

Эта книга – терпенья и мужества голос

Тех, кто мост через пропасть возвел,

Это – сила, что с горем отважно боролась,

Как бы груз его ни был тяжел.

 

Эта книга – тем надписям мудрым подобна,

Что хранятся в горах сотни лет,

Эта книга – как врезанный в камень надгробный

Поколений ушедших завет.

 

Голоса тех, кто жил и сражался здесь прежде,

Сквозь года, как сквозь горы, слышны.

Горем тяжких времен, их мечтой и надеждой

Этой книги страницы полны.

 

 

 

ВОСТОЧНЫЕ СТИХИ [*]

 

…Случилось это в древности седой.

Сверкало утро свежей красотой.

 

Вот вышел из дому Кязим, поэт.

Послал он утру ясному привет,

 

Прославил он рассвета красоту,

Он поклонился горному хребту,

 

Снегам, одетым в утренний туман,

И птицам, чьим напевам чужд обман,

 

И вечно юной прелести земли...

Вдруг нищего увидел он в пыли.

 

Тот, голову на камень положив,

От голода был болен, еле жив.

 

Взглянул поэт – и замер, потрясен.

Проклятие певцу! – воскликнул он. –

 

Чей взор не видит горя, темен, слеп,

Проклятием ему да станет хлеб!

 

Будь проклят он! – так повторил поэт.

– Будь проклят! – горы крикнули в ответ…

 

 

*  *  *

 

…Спроси,

Кто был учителем моим?

Отвечу –

Знаменитый наш Кязим.

Над каждою строкою бился он

И вынимал, как саблю из ножон,

Сверкающую гневную строку

И с нею мчался в бой на всем скаку… [*]

 

 

 

 

 


Описание: ДОРОГОЙ

Посвящение Кайсына Кулиева  Кериму Отарову на книге  Кязима Мечиева «Огонь очага»: «Дорогой Керим, мы – дети нашего Кязима. Это мы с тобой знаем. 12.XI.1970»


ПРИЛОЖЕНИЕ*

Ростки просвещения, некоторое культурное движе­ние среди балкарцев готовили почву для появления вы­дающегося таланта Кязима Мечиева, непосредственно­го учителя Кайсына Кулиева. Последнему принадле­жит такое выражение: «Мои слова – тень слов Кя­зима». <…>

Если постараться найти одно слово, которое охарак­теризовало бы взаимоотношения Кязима и Кайсына Кулиева, то со стороны последнего это было прекло­нение. Он и позднее, уже спустя многие годы после войны, писал: «Я только мелкие поленья к костру Кя­зима подносил». И это не кажется самоуничижением или игрой в слова. Талант назмучи был поистине бо­гатырским.

В «Мечиаде» Кайсына Кулиева имеется немало про­изведений, в которых он описывает облик, родные места поэта, всю его жизнь, трагическую смерть, подчерки­вает непреходящее значение творчества народного поэ­та для всей балкарской литературы. Кулиев посвя­тил Кязиму поэму «Золотая свирель», главу из поэ­мы «Кремень», многие стихотворения, статьи, воспоми­нания. Это, так сказать, факты творческой призна­тельности. А содержание?…

Сохранилась довоенная фотография, снятая, судя по постройкам на заднем плане, в Нальчике. На скамейке сидит седобородый старец, а рядом стоят, положив ему руки на плечи, Керим Отаров и Кайсын Кулиев – молодые наследники и преемники дара Кязима. Так они и вошли в литературу, опираясь на плечи учителя. Вообще, Кязим Мечиев стал для Кайсына Кулиева не только творческим наставником, а приемным отцом. Этим он напоминает роль Гамзата Цадасы в жизни Расула Гамзатова. Одни из первых уроков балкарский поэт брал у своего прославленного предшественника, а тот, в свою очередь, считал себя учеником Физули и Хафиза. Так не прерывалась традиция восточной поэзии, из глубины веков до нашего времени тянется эта волшебная нить…

Дважды повторяет Кулиев это определение «суро­вая» – земля Балкарии и поэзия Кязима, тем самым как бы равняя их и находя нужное для них слово. И действительно, читая стихи народного поэта гор, мы не видим в них затейливых словесных украшений, они будто вытесаны из камня, но не подавляют своей сумрачностью или объемностью. Живая речь Кязима, настоянная на родном дымке прокопченного очага, сра­внимая с аскетическим убранством сакли, вобрала в себя темные ночи и пылающие рассветы гор. И в этих словах звучит не местническое стремление вписать «своего» собрата в круг уже размеченных светил многонацио­нальной поэзии. Вовсе нет! Наш современник как бы довершает то дело открытия Кязима, которое по каким-то несправедливым причинам задержалось.

Но если выступления, статьи Кайсына Кулиева дела­ли свою работу по пропаганде творчества Кязима, то самые свои глубинные чувства он вкладывал в стихот­ворные произведения.

Откроем поэму «Золотая свирель»:

 

Как прежде, позволь мне, Кязим,

Приехать к тебе и остаться.

К рукам заскорузлым твоим

Позволь мне щекою прижаться.

 

Уже более десяти лет прошло со смерти поэта. Мол­чат стены сакли, молчат горы... Никто не откликается на просьбу автора. Он бродит по развалинам прош­лой жизни, вспоминая облик своего учителя, восстанав­ливая его судьбу. Поэма-монолог, поэма-плач льется на одной горькой и светлой ноте.

 

...Остыл в этом доме очаг,

А раньше здесь всякое было.

Бывали здесь горе и враг,

Бесчестье сюда не входило.

 

Ты здесь, престарелый поэт,

О том сокрушался, бывало,

Что много в Балкарии бед,

А света и радости мало.

 

И вновь Кулиев бросает свой взор в наше сегод­няшнее время. «Золотая свирель» наигрывает не толь­ко одни грустные мелодии. Автор внутренне горд за своего земляка, творчество которого ныне широко изве­стно, когда он наконец-то стал воистину народным по­этом. Студентки-горянки читают его книги, ученые вну­ки внимают великому слову старца, строки его повто­ряются в тысячах сердцах, стали пословицами.

Неторопливо идет Кулиев по родным местам своего учителя. Вот кузница, в которой работал все свои последние годы Кязим. Поэт-кузнец, мастеровой стиха...

 

До ночи огонь горновой

Окрашивал камни когда-то,

Как серые скалы порой

Кизиловый отсвет заката.

Сюда, к аульской кузне, шли люди, чтобы не только отковать у седобородого кузнеца нужные им вещи, но и выложить свою душу, спросить совета, найти участие и сострадание. Много песен было сложено под стук этой наковальни.

Вновь автор поворачивает к родному двору Кязима, не хочет с ним расставаться. Сколько связано с этим местом мечтаний, радостных ожиданий, юношес­ких дум!.. Как во сне, поэт вспоминает огненную пляс­ку в этом дворе, на этих щербатых и заросших тра­вой камнях. Впервые он поверил в себя танцора, в последний раз он был беззаботен.

 

«Топ-тап!» – был я молод тогда,

«Топ-тап!» – понимал я не много.

Меж тем как война и беда

Стояли уже у порога.

 

Кулиев опускает рассказ о горестном времени высе­ления, он лишь вопрошает – где покоится прах поэта гор, где его могила? Ведь единственное, на что надеял­ся Кязим, – это лежать под родным камнем. И вот не вышло, трагедией обернулось его последнее, совершен­ное не по своей воле, путешествие.

 

Гляжу я, на склонах – поля,

Узоры хребтов, как бойницы.

Вот наша с тобою земля,

Куда ты не смог возвратиться.

 

И как бы сквозь природные голоса ему слышится дальний ответ, старый негромкий голос. Да, это Кязим! Он рад, что в гости к нему, вернее, к его земле приехал тот молодой, как говорил в шутку Пушкин, рифмач, который не раз у него гостил и, помнится, даже как-то ночью лихо танцевал. И стихи вроде у этого гостя получались неплохие. Можно было надеяться на него, но не спускать глаз. Очень уж они, эти молодые, тогда были заносчивы, горды – только начнут пачкать бумагу, и тут же книги, публикации, известность. Есть от чего закружиться голове. И Кайсын – такой же породы, добился-таки, уломал нальчикских формалис­тов, боявшихся даже своего пупа, мол, он выдается вперед, не шагает в ногу со всеми, выпустил хоро­шую книжку. И название неплохое – «Здравствуй, ут­ро!». А утро-то скоро перешло в ночь, не было даже заката. Да что об этом вспоминать!.. Значит, вот он какой стал, Кайсын. Раздался, залысины на голове, усы... Наверно, известен, славен, а главное, счастлив – идет по родной земле, вспомнил меня, старика, прие­хал.

…Поэтому и звучала золотая свирель Кязима, что пела она о жизни, не славила, не славословила сильных мира сего, а тонко и горько выводила песню о простой крестьянке, которая вышла не по любви замуж, грустила вместе с батраками, едва не умиравшими с голода. И где кончалась песня Кя­зима, где начиналась народная песня, – было никому не разобрать, так они сливались, в таком едином хоре они звучали.

Замечательна концовка поэмы, венчающая весь за­мысел этой вещи, – показать народность души и твор­чества Мечиева, его естественную и органическую – можно сказать – кровную связь с родной землей, кото­рой он был лишен:

 

Я так прикасаюсь к словам

Твоим дорогим, хоть обычным,

Как ты прикасался лишь сам

К земле и колосьям пшеничным!

 

К образу Кязима Кайсын Кулиев обращается и в поэме «Кремень». Но она более торжественна, пафосна. В ней балкарский поэт решил ответить на многие вопросы жизни, глубже познать свой народ, найти ис­точники его единства, верности родной земле, его силе духа. Тень Кязима вызывается для еще одного приме­ра этих лучших качеств. В одной из глав Кулиев при­сягает Мечиеву, вновь спрашивает у него совета – как жить, что делать?

С большой душевной пронзительностью написаны стихотворения «Надпись на книге Кязима Мечиева» и «Кязим». Навсегда остался памятным завет старого мастера, выраженный афористическим кулиевским сти­хом:

 

Поэт, твои строки должна

Слагать не корысть и не злоба.

Твой взгляд – это взгляд чабана,

И речь – это речь хлебороба [*].

 

В. Дементьев

 

1

 


[*] Талант и мудрость // Кулиев К. Так растет и дерево. М.: Современник, 1975. С. 290–298.

[*]  * Кязим Мечиев и восточная поэзия: Доклад // Кулиев К. Так растет и дерево. М.: Современник, 1975. С. 404–414.

[**] Страницы автобиографии // Кулиев К. Так растет и дерево. М.: Совре­менник, 1975. С. 439–440.

[*] Собрание сочинений в трех томах. М.: Худ. лит., 1987. Т. 3. С. 291–303.

[*] Собрание сочинений в трех томах. М.: Худ. лит., 1987. Т. 3. С. 317–319.

[*] Собрание сочинений в трех томах. М.: Худ. лит., 1987. Т. 1. С. 214.

[*] Избранные произведения. М.: Худ. лит., 1970. Т. 1. С 164.

[*] Из стихотворения «Моему читателю» // Кулиев К. Мои соседи. Нальчик, 1957. С. 62–63.

[*] Кавказская тетрадь. М.: Современник, 1989. С. 74–80.