Поиск


КЯЗИМ: поэтическое слово 

 

ИБРАГИМ БАБАЕВ

ПАМЯТНИК ПОЭТУ [*]

 

Как горцы, с гор спускаясь, вдруг замрут,

Смотря на сакли с низкими дымами,

Так вы, чинары, встали строем тут

В одном ряду с могучими дубами.

 

Дохнет ли ветер – вы храните строй,

Лишь отшатнетесь медленно от края –

Так путник, увидавший пред собой

Расщелину, отпрянет, обмирая.

 

Над пропастью рискован каждый шаг,

И я замру, как дерево, над нею,

Но в тот провал, где в полдень стынет мрак,

Я даже шапку бросить не посмею.

 

Лишь песня, отрываясь от земли,

Повиснет безбоязненно над бездной,

Да, может быть, еще орел вдали

Закружится, соперничая с песней.

 

А вы, чинары, как бы на лету –

Над пропастью – застыли недвижимо,

И я взошел на эту высоту,

Чтобы взглянуть отсюда на Кязима.

 

Он здесь родился, здесь он сединой

Застигнут был, как путник – снегопадом.

Он эту землю – на земле иной –

Навек благословил последним взглядом.

 

И горы освятили этот взгляд,

Что был прощально брошен из изгнанья,

И в честь его по-прежнему шумят

Чинары, с ним не зная расставанья.

 

Он сам предугадал судьбу свою,

Когда напомнил о заветах старых:

«Чем жить вдали от гор в чужом краю,

Уж лучше камнем стать в родимых скалах».

 

И как бы зло ни помыкало им,

Со временем – возмездьем справедливым –

Он возвратился к небесам родным

И в камне встал над каменным обрывом.

 

Он в камне встал над каменной грядой

И родину вокруг себя увидел,

И так стоит под ветром и грозой!..

Я с глаз его росу ночную вытер...

 

Перевел О. Чухонцев

 

 

АЛИ БАЙЗУЛЛА
КЯЗИМ-БАЯН [*]

 

Он знал томленье светлой страсти

и мир любил – как взор детей,

и был обманут темной властью

судьбой возвышенных людей;

но верил правде, свету счастья

и, разуверившись душой,

свой взор мучительно и часто

бросал с тоской на мир большой;

он на любовь не ждал ответа

от праздной и скупой толпы,

но в страсти пламенного света

замыслил он пути судьбы;

он славы ждал и не дождался

за верность долгу и труды,

но ни над кем не надругался

и сердцем не питал вражды

к наветам низким и верховным,

не осквернив хулой уста;

он жил прекрасным и духовным

и был возвышен, как мечта;

и, устремляясь в небо песней,

воспел среди твоих высот

твой гордый нрав и взор небесный,

из тьмы бежавший мой народ!

 

 

 ИССА БОТАШЕВ 

ЖИЗНЬ С ЧИСТОТОЙ РОДНИКОВОЙ [*]

 

Отрывок из поэмы

 

…Мир на земле давным-давно, Кязим.

Ты первый не давал нам падать духом.

Давай с тобою молча постоим –

Пускай земля погибшим будет пухом.

 

Сейчас ты слышишь струй

Студеных бег,

Что разбрелись везде по горным склонам?

Твой звонкий стих

В журчанье быстрых рек

Донесся до меня

Хрустальным звоном.

 

Бежит с Дыхтау чистая вода,

В ковше ладоней сладкая,

Как прежде,

И путник, повернув к тебе, всегда

В живом обличье видит без труда

Тебя – в тяжелой каменной одежде.

Пьянящ покой родимых берегов!

Тур на скале –

Не ты ль его прославил?..

Здесь все на страже – и твоих стихов,

И памяти святой,

Что ты оставил.

 

И ели берегут твой каждый стих –

И в поздний час,

И в час рассветный ранний.

И всюду мы на тропочках крутых

Храним незримый след воспоминаний.

 

К тебе лицом все – и скалы гранит,

И деревa, и трав апрельских всходы...

Родимый край с тобою говорит

На всем понятном языке природы.

 

…И рассказал мне верховой:

«Шел снег с песком...

И в этой крутоверти

Не избежал Кязим проклятой смерти.

Когда ветрище сбил поэта с ног,

Старик в степи идти уже не мог –

Уже совсем он выбился из сил...

 

Он жизнь не меньше гор своих любил.

И так мечтал все дни свои Кязим

Вернуться в горы –

Мертвым иль живым.

Он дни и ночи проводил в тоске,

Аул и кузню видя вдалеке.

Но все же выследила черная беда...

В ту ночь погасла над горой звезда, –

О, плачь, Дыхтау, о великом сыне,

Погибшем в пасти алчущей пустыни!

В тот день и солнце не взошло в горах,

Где был Кязима некогда очаг.

Рыдали камни, реки, дерева.

И черный плат покрыла синева.

И пал туман.

Был слышен волчий вой...»

Вот все, что мне поведал

Верховой.

 

…Смерть не подступит ни на шаг к стихам –

Кязим бессмертен,

Как его же горы.

И как весна в родные утолки

Птиц выпускает, в солнечные сроки, –

Так выпустил в народ своей руки

И он, Кязим, написанные строки.

Мы все же родину навеки обрели –

Давно живем и мыслим на свободе...

И вот,

когда весною журавли

Летят с чужбины,

Говорят в народе:

«Не птиц красивых видим мы в полете –

Стихи Кязима, в журавлиной плоти».

Кому в горах поэзия любима,

Тот наизусть прочтет стихи Кязима

И лишь потом,

со спичками в руках,

Возьмет дрова и разожжет очаг.

И даже сами горы говорят:

«Весенним пеньем полон каждый сад –

И всякий горец пенье слушать рад.

Но это в опереньях

Райских птиц

У каждого крыльца, на самом деле,

С бессмертных и рифмованных страниц

Стихи Кязима стаею слетели».

Когда мы видим струи дождевые,

Что напоили злаки полевые,

Когда мы видим луг,

Его наряд –

И тo же горы наши говорят:

«Всю эту, до травинки, благодать

К стихам Кязима надо отослать».

И будет течь и течь

Времен река,

Чья долгота никем неизмерима.

Но и тогда,

когда пройдут века,

Немыслимы балкарцы без Кязима!

 

Перевел В. Логвинов

 

 

МАКСИМ ГЕТТУЕВ

КЯЗИМ [*]

 

Ты сотни исходил дорог

За много лет и зим,

Ты мудрости живой цветок

Нам подарил, Кязим.

 

В людей ты верил, в счастье их,

И твой отцовский нежный стих

Вершин поэзии достиг,

Ее высот, Кязим.

 

Народу близок и знаком,

Мечтой высокою влеком,

Ты озарил своим стихом

День будущий, Кязим.

 

Ты ленинских великих дел

Всю мощь и красоту воспел,

Народа радостный удел

Ты увидал, Кязим.

 

Ты говорил нам: «Мы сильны,

И мы преобразим

Лицо родной своей страны!..»

Ты угадал, Кязим!

 

Смотри – прислали города

Машины в села навсегда,

Со светом ярким провода

Сдружили нас, Кязим.

 

 

Ушла беда, исчезла тьма,

Повсюду новые дома,

Зерном обильным закрома

Везде полны, Кязим.

 

Тебя мы помним, наш поэт,

Живым ты будешь сотни лет,

Твой гордый стих, как солнца свет,

Неотразим, Кязим!

 

Перевел Ю. Даниэль

 

 

БЕРТ ГУРТУЕВ

 КЯЗИМУ [*]

 

Пусть не увидим мы тебя живого,

Но память о тебе всегда жива,

В который раз я вспоминаю снова

Твой добрый взгляд и мудрые слова!

Они полны особого накала;

Не потому ль и каждая строка

Зажглась, как луч, и поговоркой стала,

И будет греть, и будет жить века!

Не потому ль твой каждый стих крылатый,

Как верный друг, нам близок и знаком;

Он горные обходит перекаты

И слышится в пролете заводском.

Ему из поколенья в поколенье

Внимал народ, дыханье затая.

Источник радости и вдохновенья –

Бессмертная поэзия твоя.

Звучит твой голос, силы не теряя,

Ты рядом с нами, вечно молодой.

В лучах зари от края и до края

Цветет земля, воспетая тобой.


Перевели С. Виленский, Я. Серпин

 

 

ТАНЗИЛЯ ЗУМАКУЛОВА

 КЯЗИМУ МЕЧИЕВУ[*]

 

Я с грустью смотрю на заоблачный горный Шики,

слышу, будто звенят еще в трещинах скал дорогие шаги,

слышу, будто гудит еще в кузнице старый горн,

будто молот стучит в неумолчное сердце гор.

Я как будто бы вижу улыбку в усталых глазах,

и чинаровый посох в твоих узловатых руках;

искры пляшут впотьмах,

освящая священный дом,

вьются ласточки под задымленным потолком.

И мне кажется – рядом на камне замшелом сидишь,

ты, Кязим!

Почему ж ты молчишь? Почему ты молчишь?

Как мне хочется снова над словом подумать твоим.

Посмотри на меня

и скажи мне то слово, о, мудрый Кязим!

Ведь над словом твоим,

что обжег ты в горне души,

и суровый мужчина, как мальчик, заплачет в тиши.

Плуги все же ржавеют, и время притупит мечи,

но слово твое, как костер негасимый в ночи.

Ты ему завещал

с нами в горе и в радости быть,

чтоб убить его – надо народ мой убить!

Ты в тобою воспетую землю зарыт,

но костер твой горит,

он все ярче горит…

Дали всходы тобою воспетые зерна,

и стихи зазвучали в ущельях на тропах горных!

Много новых слагателей песен известно,

и поет мой народ их веселые, славные песни,

башня нашей поэзии высится под облаками,

но никто не забыл, –

это ты заложил первый камень!

И ласкает поэзия-мать своего вдохновенного сына,

и костер твой пылает в высоких поэмах Кайсына…

Как забыть мне, Кязим,

что писал ты о женской доле,

о несчастных горянках, живущих во тьме и неволе, –

эти песни твои я учила девчонкою в школе;

помню, в песне любимого девушка молит

взять из мрака ущелья ее и поднять на вершину,

но, увы, не под силу

поднять ее было тогда исполину!

А теперь я пришла в твой заоблачный горный Шики,

где звенят еще, кажется мне, дорогие шаги,

чтоб тебе рассказать про народ – покоритель стихий,

я, горянка, пришла прочитать тебе эти стихи!

Ты в тобою воспетую землю зарыт,

но костер твой горит,

он все ярче горит!

Пусть же сложат горянки

о тебе еще много стихов,

чтобы славилось имя твое над землею

во веки веков!

Если ж много ошибок

в этих строчках наивных моих,

научи меня, мудрый Кязим,

как в стихах обходиться без них.

 

Перевел А. Янов

 

САФАР МАКИТОВ

 ХРОМОЙ КУЗНЕЦ [*]

 

Всегда сверкают ярче горна

глаза хромого кузнеца,

всегда к словам его задорным

людские тянутся сердца.

Стихи рождаются не сами:

кузнец с народом говорит,

и, окрылясь его словами,

как птица,

песня вдаль летит.

Хромой Кязим весь день у горна,

он рук не прячет в рукава,

не примут заданную форму

его горячие слова.

Сойдет окалины немало,

десятки примесей сгорят.

пока слова – светлей металла –

поковками не станут в ряд.

Хромой Кязим кует железо,

до поздней ночи в кузне свет.

Он как кузнец селу полезен,

народу нужен

как поэт.

Ведь труд и мысль –

сродни друг другу,

всегда бок о бок на веку:

поэт-кузнец слагает плуги,

кузнец-поэт кует строку.

Чтоб песнь трудиться помогала,

ей труд всегда помочь готов.

От раскаленного металла

летят густые искры слов.

 

Перевел В. Савельев

 

 

САФАР МАКИТОВ

УПРЕКИ КЯЗИМА [*]

 

Словно чистое сено в россыпь трухи

Превратилось, когда повалялся в нем бык,–

Так мои изуродовали стихи

На страницах посмертно изданных книг.

Наших гор и правдивый, и честный певец

Кем я стал под опекой издавших меня?

Остригали вы строки мои, как овец.

Словно мерина делали вы из коня.

Побывал я под прессами редакторов,

И как будто в чужом опалился огне:

Сколько мыслей моих извратили и слов!

То, чего не писал, приписали вы мне!

Как стихи мои нынче искажены,–

Я скажу, подводя вашим правкам итог:

«Кто себе не способен сложить и копны,

Тот берется другому устраивать стог!» –

Так в Балкарии горцы не зря говорят.

Я ж хотел, чтоб мой стих первозданно звучал.

Чем пред вами я, старый Кязим, виноват?

Я, кто каждое слово вам завещал?

 

Перевел Л. Шерешевский

 

 

МАГОМЕТ МОКАЕВ 

ГОЛОС ПОЭТА [*]

 

1

 

Я приехал на землю Кязима

Через горы, леса и поля.

Не прошел, разумеется, мимо

Дорогого до боли жилья.

 

Словно прибыл на грустную тризну,

В тишине возле дома стою.

Больше жизни любил он отчизну,

А скончался в далеком краю.

 

Много раз его жизнь возвращала

В дом родимый по сотням дорог,

Лишь однажды, склонившись устало,

Он домой возвратиться не мог.

 

Я печален... Я смерть проклинаю:

Дом стоит, а хозяина нет.

У порога стою, вспоминаю,

О тебе вспоминаю, поэт.

 

Для меня этот домик ценнее,

Чем из мрамора сложенный храм,

С этой памятью, с вечною, с нею

Я шагаю по нашим горам.

 

Слышу яростный гул водопада,

Ничего не хочу, ничего –

В этом гуле услышать мне надо

Голос друга. Я слышу его.

 

Черных бездн молчаливы оскалы,

Неизменно безмолвие скал.

Пусть молчат эти бездны и скалы,

Лишь бы голос Кязима звучал!

 

2

 

Да, огонь, согревавший Кязима,

Не пылает уже много лет.

Я хранил бы неутомимо

Тот огонь, да хозяина нет.

 

Старый домик, ни в лето, ни в зиму

Не увидишь хозяина ты.

У огня не погреться Кязиму,

Не потрогать траву и цветы.

Позовешь – не услышишь ответа

От поэта, что в землю зарыт.

Но по-прежнему голос поэта,

Как орел, над горами парит.

 

Перевел С. Сорин

 

 

*  *  *

 

Нам стихи свои ты завещал [*],

Что неиссякаемы, как реки,

От Черека странствуя до Мекки,

Сердцем свой народ ты защищал.

 

Край родной мой: снежные хребты,

Сказочные горы-исполины,

Только нет в Балкарии вершины

Выше и бессмертнее, чем ты.

 

 

*  *  *

 

Салам алейкум, о учитель мой!

Кто равен был тебе в теснинах этих?

Где песни мне найти и как пропеть их,

Чтоб, не стыдясь, предстать перед тобой?

 

Кязим, к тебе пришел с поклоном я, –

Здесь в бронзе встал ты, окружен горами,

Твоя папаха, борода твоя

Овеяны высотными ветрами.

 

Настал опять Навруза теплый день...

На бронзовом лице – то свет, то тень,

Как о живых и о погибших память.

 

Бежит по склону южному родник, –

Так дар твой щедрый в душу мне проник,

Чтоб научить меня слова чеканить.

 

 

*  *  *

 

О Безенги, последняя Кязима

Молитва, – вешней песней стань моей!

Как дед мой в Мекку, я неудержимо

Иду к тебе, в тепло твоих лучей.

 

И ледники на голубом хребте

Я растопить готов горячим словом.

Весной, разбуженной оленьим ревом,

Стать явью и несбывшейся мечте!

 

Мне здесь дороги горной тишина,

Как «Полонез» изгнанника, слышна...

Но вот над синим гребнем Ифтевета

 

Вскипела туча грозная, – и мне

На скальной вдруг привиделся стене

Печальный и суровый лик Поэта.

*  *  *

 

Ковал серпы, пел песни, стал седым,

Знал летний зной и ярость зимней бури.

И запросто беседовали с ним

Юпитер, Марс, Венера и Меркурий.

 

А он просил небесные светила

От бед избавить всех людей земли,

Чтоб старцы жили, дети подросли,

Чтоб дать беспомощным хоть каплю силы.

 

Он смело жил. И в горький час печали,

Когда поникли все и замолчали,

Была в нем песня горская жива.

 

Когда ж и он во тьме мрачнел,

безмолвный, –


Вдруг озарял талант, как отблеск молний,

Его лицо, и душу, и слова.

 

 

*  *  *

 

Взбегает, словно зверя настигая,

Созвездье Гончих Псов на небеса!

Кязим, гора упрятала какая

След твоего взлохмаченного пса?

 

Ты белолобую свою корову

Здесь пас и пил парное молоко,

Как речку вброд, переходил легко

Дни радости и дни беды суровой.

 

Но на чужбине стало петь невмочь,

Бессонницей тебя томила ночь,

И жизнь была гнетущей и постылой.

 

Когда ж ты исчерпал остаток сил,

И Азраил огонь твой погасил, –

Как пес твой, в небесах звезда завыла.

 

*  *  *

 

Сказал Кязим: – Как жил я? Для чего?

Ковал железо для людей в ауле,

В стихах прославил мельницу Шиво,

Тем помогал, кого невзгоды гнули.

 

Я был уверен в правоте своей!

Читал Коран, творил намаз на зорьке,

Спасти народ мой от судьбины горькой

Молил Аллаха и просил людей.

 

Делил с народом беды и лишенья.

Погиб за правду в яростном сраженье

Мой сын... Он был вольнолюбив и смел.

 

Суровый век обрушился обвалом:

Был скуп – и мало сладких яств давал он,

Был щедр – и горькой пищи не жалел.

 

 

*  *  *

 

Кязим близ башни Баксанука в горе

Спросил: – О мир, ответь мне, отчего

Не унесли дожди и реки в море

Беду и скорбь народа моего?

 

Ты ж есть на свете, милосердный боже! –

Так почему, куда я ни взгляну,

Везде увижу боль и кровь одну?

И в этом меж собой все земли схожи!

 

Коль прав я, – где ж мольбе моей ответ?

И где преграда каравану бед?

Утешусь ли, все боли испытав?

 

И, видя, что на всем беды печать,

Как могут продолжать еще стоять

В Аравии – Синай, у нас – Дыхтау?

 

 

*  *  *

 

Над полем Нап вечерняя звезда

Плывет над хмурым облачным покровом.

В моих раздумьях так о слове новом

Заветная мечта горит всегда.

 

Я, этим словом и мечтой богат,

Смогу ль прибавить хоть немного света

Родной земле? Иль, не исполнив это,

Я потружусь напрасно, как Фархад?

 

И словно мир весь – каменные груды,

В Шики, куда ни глянешь, – камень всюду,

Но свет небес струится и над ним.

 

Здесь древний нарт из камня воду выжал,

Зерно взрастить на камне пахарь вышел,

Из камня песню сотворил Кязим.

 

 

*  *  *

 

Ветшает кузница. В ее дворе

Толпились люди. Слышать ей не внове

Библейский сказ старинный об Иове

И песни о Тахире и Зухре.

 

Кузнец Кязим то мастерил упорно, –

Под молотом его звенел металл, –

То, глядя на огонь, пылавший в горне,

Крылатые он мысли изрекал.

 

Хумай, сулящая величье птица, –

Не суждено ли ей здесь очутиться,

Меня широкой тенью осеня?

 

Нет, не нужны ни жезл, ни трон владыки!

Здесь, где Кязиму дан был дар великий,

Хоть малой дольки нет ли для меня?

 

 

*  *  *

 

Тост, что хотелось мне произнести,

За счастье наших гор провозглашаю!

Салих Аттоев, ты меня прости,

Что я тебе пасти овец мешаю.

 

Земля, где сделал первый шаг Кязим,

Где пасся белый конь его в лощине,

Покоится в вечерней дымке синей,

И мягкий свет Плеяд неугасим.

 

Кязимом тут зажженной песни пламя

Не гасло под снегами и дождями,

Мне душу согревало много раз.

 

Бессмертен наш Кязим, великий старец!

Здесь ног его следы в горах остались,

А след его пера – в сердцах у нас.

 

 

*  *  *

 

Мне говорили, что, гоним судьбою,

Охвачен был отчаяньем Кязим.

Закрыл он дверь землянки за собою, –

И тьма сомкнулась навсегда над ним.

 

«Я чувствую, что прах мой на чужбине

Останется!» – печально молвил он.

Коль жив, – что ж не пришел в Шики

доныне?

А если умер, – где же погребен?

 

Так в Безенги вопрос мой прозвучал,

И повторился голосами скал,

И эхом к башне Ак-кала унесся.

 

И ива над ручьем сквозь полумрак,

Как вопросительный видна мне знак,

И в небе полумесяц – знак вопроса.

 

*  *  *

 

По Безенги, окутанный туманом,

Брел ночью я. На память мне пришли

Года, когда Кязим односельчанам

Читал тут Навои и Физули.

 

И вот меня виденья одолели:

В них слышен женский стон и детский крик, –

Лишась земли и крова после селя,

Шикинцы двинулись в Кичи-Балык.

 

Картина мне представилась такая:

И я, волов отставших понукая,

С шикинцами свои пожитки вез.

 

Места я с ними покидал родные...

И слышатся мне голоса людские,

Собачий лай и мерный скрип колес.

 

 

*  *  *

 

Балкария Большая, – глянь окрест:

Черек – в теснине, башня – на горе...

Балкарцы и дигорцы с разных мест

Когда-то собирались на Тёре.

 

Держа совет и истину любя,

Народ такому доверял суду,

Какой не опозорил бы себя,

И честь корыстно не менял на мзду.

 

Все знали: суд лишь совесть признает,

Он, не хитря, докажет правоту

И покарает ложь и клевету.

Так на Тёре дела вершил народ.

 

Он сделал правду посохом своим.

И – «В правде – вера!» – говорил Кязим.

 

Перевел Л. Шерешевский

АХМАТ СОЗАЕВ

Кязим [*]

 

Для нас ты – и вершина, и начало,

Кязим, открывший слов могучих суть.

Крутых дорог ты одолел немало,

Всего трудней был твой последний путь.

 

И в кузнице поэзии стозвучной,

Где жаркий горн – в багряных угольках,

Я раздуваю мех, как твой подручный,

А молот мастера – в твоих руках.

 

Перевел Л. Шерешевский

 

 

КЕРИМ ОТАРОВ

 

*  *  *

Ты родился в горном солнечном краю

В годы рабства, в годы горестей и бед,

И кинжал, и песню звонкую свою

Ты ковал, Кязим, для будущих побед.

Песнь о счастье в темной кузнице твоей

Прорывалась сквозь мехов протяжный гул...

Исходив за счастьем тысячи путей,

Возвращался ты ни с чем в родной аул.

Видел ты цветенье буйное хурмы,

Красоту воспетой издавна земли –

Все напрасно! Аравийские холмы

Утешения душе не принесли.

Шел за правдой из родной своей страны

По каменьям, по горячему песку...

Но узнал ты, что и в Мекке суждены

Хлеб – богатому, а голод – бедняку.

И когда стихал забывшийся во сне,

Утомленный караван у родника,

Ты глядел на звездный полог в вышине,

И давила грудь безмерная тоска.

Хоть не знал ты к избавлению дорог –

Был ты поисками счастья увлечен.

Хоть с мечом не выходил ты за порог –

Поражал врага стихом ты, как мечом.

...И когда в родных горах большевики

За желанную свободу шли на бой, –

Как знамена, как горящие клинки,

Песни гордые твои несли с собой.

...Так мечта твоя давнишняя сбылась:

Твой народ освободился от оков,

В вечность канула неправедная власть –

Счастье светит над землей твоих отцов!

Тяжкой жизни и печалей скорбный груз

Не сломил тебя – ведь ты глядел вперед.

Ты воспел народов радостный союз,

Ты воспел торжественный приход.

Как могуч твоей поэзии родник –

Говорят о нем аулы и Москва,

И Кайсын, наследник твой и ученик,

По земле родной несет твои слова!

Жить ты будешь, не старея, сотни лет,

Дату славную недаром чтит страна.

В нашем сердце не изгладится твой след –

Ведь отцов не забывают имена! [*]

 

Перевели Ю. Даниэль, Ю. Хазанов

 

 

САИД ШАХМУРЗАЕВ 

КУЗНЕЧНЫЕ МЕХА КЯЗИМА [**]

 

Аул Шики известен был в округе:

Там молотом стучал кузнец Кязим.

Исправно он ковал серпы и плуги

Балкарским горцам – землякам своим.

Но был еще одним он славен даром,

Он знал секрет иного мастерства:

Как, песню закалив сердечным жаром,

Чеканить полновесные слова!

 

Вилась, как ручеек в теснине горной,

Искусных строк затейливая вязь.

Как искры от пылающего горна,

Неслись напевы, звездами светясь.

 

Паломником по знойному Востоку

Прошел Кязим. Но лишь в родном краю

Нашел крылатых строк своих истоки

И жизнь вдохнул в поэзию свою.

 

Когда тянулись чередой печальной

Года невзгод, – нам стих его светил:

Он душу сделал звонкой наковальней,

Он разум в тяжкий молот превратил!

Как мех кузнечный, грудь его дышала,

Как горн, пылал огонь его страстей.

И новой жизни светлое начало

Кязим прославил песнею своей.

 

Быть верным делу Ленина учил он,

Идти вперед путем большевика.

И ключ нам златокованный вручил он

К сокровищам родного языка.

 

Со склонов белоглавого Дых-Тау

Орлиным взором видел мир Кязим.

...Твои страницы бережно листаю:

Ты первым был учителем моим.

 

В прохладный вечер, в жаркий час полдневный

Поэзия соединяла нас...

Не позабыть мне голос твой напевный

II мудрое сиянье карих глаз...

 

Твое мы имя пронесем сквозь годы,

Искатель правды, странник и кузнец.

Ты – дух народа, смех и плач народа,

Властитель дум, наставник и певец...

 

Перевел Л. Шерешевский

 

 

АМИРХАН ШОМАХОВ

СЛОВА ОН ВЕЩИЕ КОВАЛ [*]

 

Молва о кузнецах чудесных

Идет из глубины времен.

Хотя в сказаниях и песнях

Не сохранилось их имен.

 

Но мастер был средь них отменный –

Кузнец по имени Кязим.

Хвалили горцы неизменно

Оружье, сделанное им.

 

И крепче самой прочной стали

Слова он вещие ковал,

Они на битву поднимали,

Врагов разили наповал.

 

Их озаряли свет свободы

И высшей правды торжество,

Жила в них ненависть народа

Ко всем гонителям его.

 

Неудержимо и крылато

Они слагались в звонкий стих,

А люди бережно и свято

Сквозь грозы проносили их.

 

Дивясь могучей силе друга,

Бекмурза отвечал ему:

Два мудрых старца, два ашуга

Шли рядом, побеждая тьму.

Звучала песня их живая

Все вдохновенней и смелей,

К борьбе с насильем призывая

Непокорившихся людей.

 

Сталь притупляется в походе,

Тускнеет солнечная медь, –

Слова, зовущие к свободе,

Вовек не могут потускнеть.

 

Перевел Я. Серпин

 

 

ПЕДЕР ХУЗАНГАЙ

ТУРЕНОК [*]

 

В ущелье памятник поставлен:

Поэт Балкарии Кязим.

С утра мы собираться стали,

Чтоб встретиться впервые с ним.

 

В ответ на гор гостеприимство

Мы – каждый от своей земли, –

Как клятву, чувство побратимства

В сердцах открытых понесли.

 

Все в сборе: русский и балкарец,

Чуваш, татарин и калмык,

Бурят, мариец и аварец…

Вся Русь, всяк сущий в ней язык.

 

Вот памятник открыт. Приветом

И мудростью зажглось лицо.

Папаха, молот: был поэтом,

А век работал кузнецом.

 

Рукоплесканья, речи… Громко

В горах нам вторит эхо… Тут

Собрату русскому туренка –

Живого! – горцы подают.

Он связан, несмышленыш милый,

Пуглив и нежен – так хорош!

Копытцем шевелит – нет силы! –

Неужто угодит под нож?

 

Смущенно взял его писатель.

Растерянный, благодарит.

Взглянул ему в глаза, погладил

И вдруг с любовью говорит:

 

«Друзья! Кязим любил свободу.

Давайте, в знак большой любви

К поэту и его народу,

Отпустим пленника?.. Живи!»

 

И плавно поскакал туренок,

Все выше, выше в горы лез,

Пока от взглядов просветленных

Не скрыл его осенний лес.

 

А старый горец с легкой грустью,

Качая головой, сказал:

«Да, мудро сделал этот русский,

Как сердце горца он узнал?..»

 

По-русски изъясняясь слабо,

Припомнил старожил, как встарь

Отсюда – в кандалах – этапом

Гонял «крамольных» белый царь.

 

Заметил я: когда глядел он

В глаза чеченцев, ингушей, –

Не только о царе о белом

Читал раздумья в их душе…

 

А горы жили. И туренок,

Быть может, тайною тропой,

Отцом иль дедом проторенной

Уже спешил на водопой…

 

 

1

 


[*] Бабаев И. Колыбельная для молнии. Нальчик: Эльбрус, 2000. С. 20–21.

[*] Литературная Кабардино-Балкария. 2002. № 4. С. 47–48.

[*] Боташев И. Судьба. Нальчик: Эльбрус, 1992. С. 175–176, 183–185.

[*] Геттуев М. Горская душа. Нальчик, 1963. С. 64–65.

[*]  * Кабардино-Балкарская правда. 1959. 7 октября.

[*] * Дружба народов. 1962. № 3. С. 122–123.

[*] Макитов С. Живу для людей. Нальчик: Эльбрус, 1980. С. 156–157.

[*] Макитов С. Сайламала: Избранное. Нальчик: Эльбрус, 1997. С. 478.

[*] Мокаев М. Огонь очага. М.: Советский писатель, 1967. С. 86–87.

[*] Мокаев М. Мост в ущелье. Нальчик: Эльбрус, 1985. С. 30, 148–149, 151–154, 157–160, 165, 182.

[*] Созаев А. Избранное. Нальчик: Эльбрус, 2002. Т. 2. С. 14.

[*] Кабардино-Балкарская правда. 1959. 7 октября.

** Шахмурзаев С. Избранное. Нальчик: Эльбрус, 1976. С. 75–76.[**] 

[*] Кабардино-Балкарская правда. 1979. 20 декабря.

[*] Литература и жизнь. 1962. 20 апреля.