Поиск


Вдруг озарял талант, как отблеск молний,

Его лицо, и душу, и слова.

 

 

*  *  *

 

Взбегает, словно зверя настигая,

Созвездье Гончих Псов на небеса!

Кязим, гора упрятала какая

След твоего взлохмаченного пса?

 

Ты белолобую свою корову

Здесь пас и пил парное молоко,

Как речку вброд, переходил легко

Дни радости и дни беды суровой.

 

Но на чужбине стало петь невмочь,

Бессонницей тебя томила ночь,

И жизнь была гнетущей и постылой.

 

Когда ж ты исчерпал остаток сил,

И Азраил огонь твой погасил, –

Как пес твой, в небесах звезда завыла.

 

*  *  *

 

Сказал Кязим: – Как жил я? Для чего?

Ковал железо для людей в ауле,

В стихах прославил мельницу Шиво,

Тем помогал, кого невзгоды гнули.

 

Я был уверен в правоте своей!

Читал Коран, творил намаз на зорьке,

Спасти народ мой от судьбины горькой

Молил Аллаха и просил людей.

 

Делил с народом беды и лишенья.

Погиб за правду в яростном сраженье

Мой сын... Он был вольнолюбив и смел.

 

Суровый век обрушился обвалом:

Был скуп – и мало сладких яств давал он,

Был щедр – и горькой пищи не жалел.

 

 

*  *  *

 

Кязим близ башни Баксанука в горе

Спросил: – О мир, ответь мне, отчего

Не унесли дожди и реки в море

Беду и скорбь народа моего?

 

Ты ж есть на свете, милосердный боже! –

Так почему, куда я ни взгляну,

Везде увижу боль и кровь одну?

И в этом меж собой все земли схожи!

 

Коль прав я, – где ж мольбе моей ответ?

И где преграда каравану бед?

Утешусь ли, все боли испытав?

 

И, видя, что на всем беды печать,

Как могут продолжать еще стоять

В Аравии – Синай, у нас – Дыхтау?

 

 

*  *  *

 

Над полем Нап вечерняя звезда

Плывет над хмурым облачным покровом.

В моих раздумьях так о слове новом

Заветная мечта горит всегда.

 

Я, этим словом и мечтой богат,

Смогу ль прибавить хоть немного света

Родной земле? Иль, не исполнив это,

Я потружусь напрасно, как Фархад?

 

И словно мир весь – каменные груды,

В Шики, куда ни глянешь, – камень всюду,

Но свет небес струится и над ним.

 

Здесь древний нарт из камня воду выжал,

Зерно взрастить на камне пахарь вышел,

Из камня песню сотворил Кязим.

 

 

*  *  *

 

Ветшает кузница. В ее дворе

Толпились люди. Слышать ей не внове

Библейский сказ старинный об Иове

И песни о Тахире и Зухре.

 

Кузнец Кязим то мастерил упорно, –

Под молотом его звенел металл, –

То, глядя на огонь, пылавший в горне,

Крылатые он мысли изрекал.

 

Хумай, сулящая величье птица, –

Не суждено ли ей здесь очутиться,

Меня широкой тенью осеня?

 

Нет, не нужны ни жезл, ни трон владыки!

Здесь, где Кязиму дан был дар великий,

Хоть малой дольки нет ли для меня?

 

 

*  *  *

 

Тост, что хотелось мне произнести,

За счастье наших гор провозглашаю!

Салих Аттоев, ты меня прости,

Что я тебе пасти овец мешаю.

 

Земля, где сделал первый шаг Кязим,

Где пасся белый конь его в лощине,

Покоится в вечерней дымке синей,

И мягкий свет Плеяд неугасим.

 

Кязимом тут зажженной песни пламя

Не гасло под снегами и дождями,

Мне душу согревало много раз.

 

Бессмертен наш Кязим, великий старец!

Здесь ног его следы в горах остались,

А след его пера – в сердцах у нас.

 

 

*  *  *

 

Мне говорили, что, гоним судьбою,

Охвачен был отчаяньем Кязим.

Закрыл он дверь землянки за собою, –

И тьма сомкнулась навсегда над ним.

 

«Я чувствую, что прах мой на чужбине

Останется!» – печально молвил он.

Коль жив, – что ж не пришел в Шики

доныне?

А если умер, – где же погребен?

 

Так в Безенги вопрос мой прозвучал,

И повторился голосами скал,

И эхом к башне Ак-кала унесся.

 

И ива над ручьем сквозь полумрак,

Как вопросительный видна мне знак,

И в небе полумесяц – знак вопроса.

 

*  *  *

 

По Безенги, окутанный туманом,

Брел ночью я. На память мне пришли

Года, когда Кязим односельчанам

Читал тут Навои и Физули.

 

И вот меня виденья одолели:

В них слышен женский стон и детский крик, –

Лишась земли и крова после селя,

Шикинцы двинулись в Кичи-Балык.

 

Картина мне представилась такая:

И я, волов отставших понукая,

С шикинцами свои пожитки вез.

 

Места я с ними покидал родные...

И слышатся мне голоса людские,

Собачий лай и мерный скрип колес.

 

 

*  *  *

 

Балкария Большая, – глянь окрест:

Черек – в теснине, башня – на горе...

Балкарцы и дигорцы с разных мест

Когда-то собирались на Тёре.

 

Держа совет и истину любя,

Народ такому доверял суду,

Какой не опозорил бы себя,

И честь корыстно не менял на мзду.

 

Все знали: суд лишь совесть признает,

Он, не хитря, докажет правоту

И покарает ложь и клевету.

Так на Тёре дела вершил народ.

 

Он сделал правду посохом своим.

И – «В правде – вера!» – говорил Кязим.

 

Перевел Л. Шерешевский

АХМАТ СОЗАЕВ

Кязим [*]

 

Для нас ты – и вершина, и начало,

Кязим, открывший слов могучих суть.

Крутых дорог ты одолел немало,

Всего трудней был твой последний путь.

 

И в кузнице поэзии стозвучной,

Где жаркий горн – в багряных угольках,

Я раздуваю мех, как твой подручный,

А молот мастера – в твоих руках.

 

Перевел Л. Шерешевский

 

 

КЕРИМ ОТАРОВ

 

*  *  *

Ты родился в горном солнечном краю

В годы рабства, в годы горестей и бед,

И кинжал, и песню звонкую свою

Ты ковал, Кязим, для будущих побед.

Песнь о счастье в темной кузнице твоей

Прорывалась сквозь мехов протяжный гул...

Исходив за счастьем тысячи путей,

Возвращался ты ни с чем в родной аул.

Видел ты цветенье буйное хурмы,

Красоту воспетой издавна земли –

Все напрасно! Аравийские холмы

Утешения душе не принесли.

Шел за правдой из родной своей страны

По каменьям, по горячему песку...

Но узнал ты, что и в Мекке суждены

Хлеб – богатому, а голод – бедняку.

И когда стихал забывшийся во сне,

Утомленный караван у родника,

Ты глядел на звездный полог в вышине,

И давила грудь безмерная тоска.

Хоть не знал ты к избавлению дорог –

Был ты поисками счастья увлечен.

Хоть с мечом не выходил ты за порог –

Поражал врага стихом ты, как мечом.

...И когда в родных горах большевики

За желанную свободу шли на бой, –

Как знамена, как горящие клинки,

Песни гордые твои несли с собой.

...Так мечта твоя давнишняя сбылась:

Твой народ освободился от оков,

В вечность канула неправедная власть –

Счастье светит над землей твоих отцов!

Тяжкой жизни и печалей скорбный груз

Не сломил тебя – ведь ты глядел вперед.

Ты воспел народов радостный союз,

Ты воспел торжественный приход.

Как могуч твоей поэзии родник –

Говорят о нем аулы и Москва,

И Кайсын, наследник твой и ученик,

По земле родной несет твои слова!

Жить ты будешь, не старея, сотни лет,

Дату славную недаром чтит страна.

В нашем сердце не изгладится твой след –

Ведь отцов не забывают имена! [*]

 

Перевели Ю. Даниэль, Ю. Хазанов

 

 

САИД ШАХМУРЗАЕВ 

КУЗНЕЧНЫЕ МЕХА КЯЗИМА [**]

 

Аул Шики известен был в округе:

Там молотом стучал кузнец Кязим.

Исправно он ковал серпы и плуги

Балкарским горцам – землякам своим.

Но был еще одним он славен даром,

Он знал секрет иного мастерства:

Как, песню закалив сердечным жаром,

Чеканить полновесные слова!

 

Вилась, как ручеек в теснине горной,

Искусных строк затейливая вязь.

Как искры от пылающего горна,

Неслись напевы, звездами светясь.

 

Паломником по знойному Востоку

Прошел Кязим. Но лишь в родном краю

Нашел крылатых строк своих истоки

И жизнь вдохнул в поэзию свою.

 

Когда тянулись чередой печальной

Года невзгод, – нам стих его светил:

Он душу сделал звонкой наковальней,

Он разум в тяжкий молот превратил!

Как мех кузнечный, грудь его дышала,

Как горн, пылал огонь его страстей.

И новой жизни светлое начало

Кязим прославил песнею своей.

 

Быть верным делу Ленина учил он,

Идти вперед путем большевика.

И ключ нам златокованный вручил он

К сокровищам родного языка.

 

Со склонов белоглавого Дых-Тау

Орлиным взором видел мир Кязим.

...Твои страницы бережно листаю:

Ты первым был учителем моим.

 

В прохладный вечер, в жаркий час полдневный

Поэзия соединяла нас...

Не позабыть мне голос твой напевный

II мудрое сиянье карих глаз...

 

Твое мы имя пронесем сквозь годы,

Искатель правды, странник и кузнец.

Ты – дух народа, смех и плач народа,

Властитель дум, наставник и певец...

 

Перевел Л. Шерешевский

 

 

АМИРХАН ШОМАХОВ

СЛОВА ОН ВЕЩИЕ КОВАЛ [*]

 

Молва о кузнецах чудесных

Идет из глубины времен.

Хотя в сказаниях и песнях

Не сохранилось их имен.

 

Но мастер был средь них отменный –

Кузнец по имени Кязим.

Хвалили горцы неизменно

Оружье, сделанное им.

 

И крепче самой прочной стали

Слова он вещие ковал,

Они на битву поднимали,

Врагов разили наповал.

 

Их озаряли свет свободы

И высшей правды торжество,

Жила в них ненависть народа

Ко всем гонителям его.

 

Неудержимо и крылато

Они слагались в звонкий стих,

А люди бережно и свято

Сквозь грозы проносили их.

 

Дивясь могучей силе друга,

Бекмурза отвечал ему:

Два мудрых старца, два ашуга

Шли рядом, побеждая тьму.

Звучала песня их живая

Все вдохновенней и смелей,

К борьбе с насильем призывая

Непокорившихся людей.

 

Сталь притупляется в походе,

Тускнеет солнечная медь, –

Слова, зовущие к свободе,

Вовек не могут потускнеть.

 

Перевел Я. Серпин

 

 

ПЕДЕР ХУЗАНГАЙ

ТУРЕНОК [*]

 

В ущелье памятник поставлен:

Поэт Балкарии Кязим.

С утра мы собираться стали,

Чтоб встретиться впервые с ним.

 

В ответ на гор гостеприимство

Мы – каждый от своей земли, –

Как клятву, чувство побратимства

В сердцах открытых понесли.

 

Все в сборе: русский и балкарец,

Чуваш, татарин и калмык,

Бурят, мариец и аварец…

Вся Русь, всяк сущий в ней язык.

 

Вот памятник открыт. Приветом

И мудростью зажглось лицо.

Папаха, молот: был поэтом,

А век работал кузнецом.

 

Рукоплесканья, речи… Громко

В горах нам вторит эхо… Тут

Собрату русскому туренка –

Живого! – горцы подают.

Он связан, несмышленыш милый,

Пуглив и нежен – так хорош!

Копытцем шевелит – нет силы! –

Неужто угодит под нож?

 

Смущенно взял его писатель.

Растерянный, благодарит.

Взглянул ему в глаза, погладил

И вдруг с любовью говорит:

 

«Друзья! Кязим любил свободу.

Давайте, в знак большой любви

К поэту и его народу,

Отпустим пленника?.. Живи!»

 

И плавно поскакал туренок,

Все выше, выше в горы лез,

Пока от взглядов просветленных

Не скрыл его осенний лес.

 

А старый горец с легкой грустью,

Качая головой, сказал:

«Да, мудро сделал этот русский,

Как сердце горца он узнал?..»

 

По-русски изъясняясь слабо,

Припомнил старожил, как встарь

Отсюда – в кандалах – этапом

Гонял «крамольных» белый царь.

 

Заметил я: когда глядел он

В глаза чеченцев, ингушей, –

Не только о царе о белом

Читал раздумья в их душе…

 

А горы жили. И туренок,

Быть может, тайною тропой,

Отцом иль дедом проторенной

Уже спешил на водопой…

 

 

1

 


[*] Бабаев И. Колыбельная для молнии. Нальчик: Эльбрус, 2000. С. 20–21.

[*] Литературная Кабардино-Балкария. 2002. № 4. С. 47–48.

[*] Боташев И. Судьба. Нальчик: Эльбрус, 1992. С. 175–176, 183–185.

[*] Геттуев М. Горская душа. Нальчик, 1963. С. 64–65.

[*]  * Кабардино-Балкарская правда. 1959. 7 октября.

[*] * Дружба народов. 1962. № 3. С. 122–123.

[*] Макитов С. Живу для людей. Нальчик: Эльбрус, 1980. С. 156–157.

[*] Макитов С. Сайламала: Избранное. Нальчик: Эльбрус, 1997. С. 478.

[*] Мокаев М. Огонь очага. М.: Советский писатель, 1967. С. 86–87.

[*] Мокаев М. Мост в ущелье. Нальчик: Эльбрус, 1985. С. 30, 148–149, 151–154, 157–160, 165, 182.

[*] Созаев А. Избранное. Нальчик: Эльбрус, 2002. Т. 2. С. 14.

[*] Кабардино-Балкарская правда. 1959. 7 октября.

** Шахмурзаев С. Избранное. Нальчик: Эльбрус, 1976. С. 75–76.[**] 

[*] Кабардино-Балкарская правда. 1979. 20 декабря.

[*] Литература и жизнь. 1962. 20 апреля.