Поиск


Вместо послесловия

КЯЗИМ: неумирающее слово 

От имени Марии

 

Чем глубже и предметнее становились наши попытки в деле приближения к подлинной биографии Кязима, тем очевиднее выявлялось сопротивление устоявшегося представления о нем самом и времени его жизни: в сторону идеализации последней и лакировки образа поэта. Лучше послушаем тех, кто тогда пытался помочь своему народу через обращение к царской администрации на Кавказе и через прессу. Итак, горцы – «народ с ярко выраженным аристократическим складом, в котором есть сильные, слабые и совершенно бесправные…»[*].

«Население горских обществ разделяется на несколько сословий: высшее – таубий, среднее – карауздень или каракиши, третье – чагар и кул (крестьянские сословия) и, наконец, казаки и карабаши (рабы и рабыни)… Таубии больше заботились об интересах крестьян, считая их самих и имущество их своей собственностью…»[**].

Отмена крепостного права, растянувшаяся в горах почти на десять лет, перераспределила собственность, но, к сожалению, нисколько не улучшила поземельное положение народа. В начале XX века «незавидное положение балкарцев… с увеличением населения в 4 раза еще более ухудшилось, а значительная часть совсем обеднела; если же принять во внимание то, что горцы теперь несут такие общественные и казенные повинности, которых не было 50–60 лет тому назад, то это станет еще чувствительнее… Постоянная пища горца состоит из печенного в золе чурека, сделанного из ячменя или кукурузной, плохо просеянной муки. При этом горец работет круглый год, так как у горцев в году только два праздника по 2–3 дня каждый, а по пятницам они работу прекращают только на время полуденной молитвы (джума) часа на 2»[*].

Безземелье – бич горцев. «Пахота дает нам хлеба в лучшем случае на месяц-два, покосы (биченлики) имеют целью дать хоть сколько-нибудь корма для той скотины, которую мы, горцы, держим при себе в ауле. Если же мы существовали и существуем ныне как не бедный в массе народ, то только благодаря нашим стадам скота и овец…»[**].

Для скотоводов спасительными были самые различные формы взаимоотношений, в которые они вступали с владельцами земли, в том числе достаточно древнего происхождения. Например, обычай «нёгер» – товарищество. Здесь менялись услугами: скотовод бесплатно пользовался хозяйством земледельца, поставляя последнему бесплатно же нужное количество косцов, пастухов, соли для скота, баранов на мясо и муки для рабочих. Именно в таких отношениях десятки лет состояли безземельные Мечиевы с землевладельцами Мамашевыми[***].

Кязим проникся болью своего народа. Он на себе испытал, что значит быть «безземельным», неуважаемым и непочитаемым зажиточным аульчанином. Если бы он сам не прошел путь насмешек и унижений, он никогда не смог бы с такой сокрушающей силой поднять свой голос в защиту обездоленных. Можно не сомневаться, что только открывшийся мощный талант его и особенная духовность переломили отношение к нему лично. Поэтому Кязим не нуждается в лакировке. Даже самое поверхностное знакомство с этическим кодексом балкарцев (тау адет) свидетельствует, что Мечиев никогда не был къулом, если под этим понимать не сословную, а нравственную составляющую. Он не был жаден, хитер, труслив, лицемерен. Напротив, воплощал в себе черты благородного человека (асыл адам), тот идеал, к которому зовет нравственное сознание балкарцев. Он сумел победить в себе раба и стать свободным – об этом говорят его стихи. Читая, невозможно представить их автора человеком примитивным и холодным. Наоборот, проявляется лик мудрый и мужественный, одаренный и одухотворенный.

Разговаривая с драматургом Ибрагимом Маммеевым, нельзя было не заметить, что Кязима он ставит в тот ряд восточных поэтов, где находится обожаемый им Саади. Это не преувеличение, а оценка его творчества с позиции дня сегодняшнего, когда феномен шикинского поэта, окруженного неграмотными людьми, невозможно объяснить ничем, кроме природного дара.

Встречаясь с эфенди Тахиром Атмурзаевым, получившим духовное образование в Бухаре и Дамаске, всякий раз убеждались, сколь трепетно свято его отношение к Кязиму. Почему? «Когда я читаю его по-балкарски, то часто волнуюсь до слез, так глубоко и красиво излагает Кязим святые для верующего вещи. Мне, уже что-то понимающему в Коране и знающему священные слова как бы изнутри, религиозные стихи Кязима как лекарство, как бальзам для души». Поэтому и делимся с Тахиром-хаджи предположением, что Кязим был суфием. «Я в этом уверен. Он был знаком с суфизмом. Может быть, не смог его глубоко изучить, но его удивительные способности, блестящая память, поэтическая одаренность делают его настоящим суфием. Я не языковед, но вижу, как много необычных слов и необычных фраз он употреблял. Как много смысла зашифровал внутри них. Если дать им суфийское толкование, то окажется, что многие балкарцы услышали эти популярные стихотворения как бы впервые».

То, что Кязим много путешествовал, расширило для него понятие «родина» и «родня». Теперь не только скалистые пространства Балкарии и многочисленные кровно-род­ствен­ные узы наполняют эти понятные всем слова – поэт сроднился с просторами мусульманского Востока и людьми, там живущими. Его мирочувствование, мироощущение и мировоззрение подверглись серьезной опасности слишком стремительной модернизации. Его душа, наполненная религиозной картиной природы и оттого цельная, была в состоянии воспринимать импульсы наступавшей иной цивилизации. Однако мудрость, деревенское состояние духа[*], заставляет Кязима запечатлевать именно то состояние живой культуры своего народа, в которой воплощалась история его соплеменников.

После революции 1917 года в стране началась в катастрофических масштабах переоценка ценностей, в том числе насаждение атеизма, что вымыло из культуры само понятие «душевность». Подлинная образованность широких народных масс запаздывала, впрочем, ее нет еще и сегодня, а инстинктивная потребность в религиозной вере не исчезает никогда. Мир, окружающий Кязима, был естественным образом живой, наполненный божественной тайной. Поэтому обращение поэта к Милостивому и Милосердному воспринимается как нормальный акт общения, а не как надуманная форма стихосложения. Он не был религиозным фанатиком, что было бы вполне естественно для служителя культа той эпохи. Но не стоит преувеличивать и степень его свободомыслия, которое ограничивалось рамками ислама.

Степень же его толерантности, терпимости действительно была достаточно высокой, и питалась она, что вполне очевидно, из того же источника, что и набожность. Самым наглядным образом это проявилось в неслыханной по тем временам женитьбе его сына Ахмата на русской учительнице Галине, женитьбе, которую Кязим пережил как испытание судьбы и которую не предотвратил, поскольку любовь этой пары была очевидна, а он всю жизнь воспевал этот дар небес людям. Кязим страдал, но поступил так, как должен был, – по совести.

Жить по совести – большая редкость во все времена, тем более тяжела эта ноша для художника, но это стремление к правде пронизывает культуру и искусство изнутри, высвечивая подвижников. Кязим – из их числа. Здесь, не оглядываясь на политику идеологизации творчества поэта в советскую эпоху, следует признать, как сделал это Зейтун Толгуров, доктор филологических наук, что Кязим остается личностью «значительно сильнее времени». Споры вокруг его творческого наследия и его самого – это проблемы нашего мировосприятия. Спекуляции здесь неизбежны, ибо каждый для себя решает вопросы духовного и материального самообеспечения. Совместить в гармоничном равновесии эти жизненно важные вещи удается немногим. Побеждает, как правило, желание хорошо жить, а не стремление быть лучше, потому что в реальной обыденности, образно говоря, и встречают и провожают «по одежке». Такой стереотип имеет силу и в городе, и в селении.

Нужен ли сегодня Кязим со своим призывом «быть лучше», соответствовать воле небес? Необходим, как фундамент, как опора самым глубинным и спасительным для людей духовным движениям к лучшему. Как часто, устав от личных мытарств и вселенской бойни, доносимой до нас откровенной картинкой телеэкрана, мы говорим о нежелании жить вообще.

Врачу Любе Мечиевой, младшей из внуков Кязима, часто приходится сталкиваться со смертью и знакомиться с обстоятельствами, ставящими человека на грань, отделяющую жизнь от небытия. Поэтому она сторонница такой жизни и такой власти, при которой людям было бы хорошо и комфортно. «Кязим мог и не знать, какая власть ближе людям. Он не призывал бороться насмерть, он хотел, чтобы меньше было крови. Он готов был принять то, что есть, если людям от этого не становилось хуже. Мой отец Сагид прожил 84 года. Прошел все, что и другие, но еще воевал, был в немецком плену, отбывал за это наказание в сталинских лагерях в Красноярском крае. Но до самого конца был уверен, что СССР – самая хорошая и справедливая страна. Самое удивительное – в депортации, узнав о смерти Сталина, балкарцы плакали, как и везде, думали, как и остальные, что жизнь кончилась. Конечно, этому можно найти объяснение, хотя Кязим еще в 20–30-х годах пытался объяснить народу, что старая власть и новая, большевистская, не столь уж различаются – они одинаково унижали и убивали. Отцу моему были обидны разговоры, в которых Кязима ругали за религиозность – это при коммунистах, а в перестройку – за то, что поддерживал советскую власть. Я хорошо помню те времена, горжусь, что Кязим выбрал самый мудрый из возможных путей. Он от всего сердца желал, чтобы людям хорошо жилось. И только сейчас понимаю, почему мой отец постоянно напоминал, что мы – внуки Кязима только по крови, на самом деле он – общий дедушка для балкарцев».

Здесь нет никакого преувеличения. При заинтересованном отношении к своим корням вообще в народе живет имя Кязима как нечто сердечное и родное. Множество людей было обеспокоено, что недосягаемо далеко, в Казахстане, находится его могила, что заносит песком это святое для балкарцев место. В 1958 году по инициативе К. Отарова и А. Эристова оно было обнесено штакетником, в 1989 году там появился железный обелиск. Его поставили Абдуллах Бегиев, Хабибулах Гаев, Таука и Хызыр Мечиевы, Бахаутдин Этезов. Поставили, чтобы вернуться через год. Но получилось только через десятилетие. Но до этого Исхак Кучуков и Ильяс Топалов, чья мама живет в Кичмалке на бывшем подворье поэта, отправились в Алма-Ату на встречу однокурсников-юристов. Потом преодолели неблизкий путь в сторону Талды-Курганской области. Родных могил они не нашли, зато в зарослях высокой травы обнаружили кязимовскую.


Оба испытали шок, а вернувшись в Кабардино-Балкарию, на всех уровнях стали говорить о необходимости перенесения его праха на родину. Они сделали фотографии в безлюдной той местности, однозначно свидетельствующие о запустении и достаточно скором уничтожении последних видимых следов пребывания Кязима на нашей земле. Дальнейшее известно: Президент и Правительство КБР сделали все необходимые шаги, чтобы вернуть народу его поэта. Но совсем неизвестно широкой публике имя Исмаила Кайтаева, который в 1989 году профинансировал и сделал возможной поездку в Казахстан пятерых энтузиастов, которые – напомним – поставили железный памятник. Если бы этого события не было, то ничего не нашли бы И. Кучуков и И. Топалов, и сейчас, возможно, мы горевали бы, что время поглотило земной приют одного из самых ярких сынов Балкарии.

Сам Исмаил, вернувшийся из Киргизии лишь в 1973 году, полагает свою роль в этом деле «невеликой, ничтожной», поскольку «каждый балкарец должен сделать все, чтобы полнее воздать Кязиму, чтобы глубже раскрыть для себя этого человека. Кязима нет уже почти шестьдесят лет, и я лично никого больше не знаю, кто бы так любил свой народ и при этом был так талантлив, как он».

В 1991 году Кайтаев побывал в Мекке, и сейчас Исмаил-хаджи изумленно говорит, что там постоянно вспоминал Кязима, поражаясь его вере и выносливости, неоднократно проделавшего непростой путь к святыням ислама. Из близких родственников поэта хадж совершили две внучки его сестры Хуры, и одна из них, Лиза-хаджи Биттирова, ездившая туда автобусом и реально представляющая теперь, какие пространства должен был преодолеть хромой Кязим, уверена, что помогли ему в этом высшие силы.

Сегодня любимый поэтом Багдад разграблен мародерами, уникальная культура Междуречья, собранная в его археологическом музее, перестала существовать. Там, в городе «тысяча и одной ночи», сожжено до миллиона книг, исчезла редчайшая коллекция Коранов. Американский сапог не испытывает боли от колючек, коими засыпаны все дорожки, ведущие к миру. И возможно ли, чтобы «работала» нравственная максима ислама, в которой говорится:

 

Добро и зло не могут быть равны,

Так оттолкни же зло добром,

И тот, кто ненависть к тебе питает,

В родного друга обратится [*].

 

Кязим старался быть объективным, справедливость ставил превыше всех других ценностей. Достаточно хотя бы простого прочтения его стихотворения «На кладбище в Безенги», чтобы в этом не сомневаться. Поэт подходит к плитам и каждому, лежащему под ними, дает емкие характеристики. Вот Бияслан – мудрый и бескорыстный, а вот Шио, построивший мельницу. «Твоя мельница мелет – бежит и поныне по канавкам, прорытым тобою, вода». А вот и Тарюк. «Твоя жизнь – хоть и князь – не была весела. Ни богатств, ни себя самого не жалея, ты опорою был для родного села». «Вот – Шакманов же, Аслангерий… Нечестивец!.. Из князей самый лютый, лежишь ты в могиле, а при жизни ты с бедных три шкуры сдирал!».

Это к вопросу о сословных барьерах, о якобы благостном мире между князьями и простыми скотоводами балкарских ущелий. Были разными князья, и разными были крестьяне. Совсем не однородной массой ныне видятся и большевики, и коммунисты. Да и сегодняшние демократы – разве они все на одно лицо? Из далекого тридцать четвертого года, что в
XX сто­летии, доносится голос большого поэта:

 

Нет, Кязим, не суди, не казни тех, кто умер.

И неправый, и правый – суд Бога пройдут…

 

Этот старец мог позволить себе такую вольность: оценивать людей по делам их, оставляя Богу возможность вынесения окончательного вердикта. Мы же с ходу, запросто делаем это сами, а потом удивляемся повсеместной жестокости и бездуховности.

О месте Кязима в балкарской литературе мы беседовали с Зейтуном Толгуровым. И вот фрагменты нашего разговора.

– В конце тридцатых годов Кязима поселили в гостинице «Нальчик», где он, подконтрольный, создавал конъюнктурные идеологизированные произведения о новой жизни, о социализме, о колхозах. Если сравнить эти стихи с тем, что было создано им до революции, то выявляются совершенно разные по художественному уровню явления. Здесь чистой воды политизация, а там – творения, соответствующие уровню его таланта и мировосприятия. Те, кто заставлял Кязима встраиваться в идеологию, имели целью защитить его от катка репрессий. Кайсын Кулиев всегда говорил, что Бетал Калмыков сделал большое дело, оградив старейшину балкарской литературы от гонений. Работе литературных редакторов своей первой книги Кязим посвятил очень эмоциональное стихотворение, где были гневные вопросы: «Кто растоптал мою зеленую траву, кто осмелился исковеркать мои слова, мою систему образов…». Такая политизация его поэзии была для него неприемлемой.

За послереволюционные годы он, как и большие русские поэты М. Волошин, В. Ходасевич, В. Хлебников, разочаровался в идеологии большевиков. Скажем, Б. Пастернак, он ведь тоже прислушивался к революции, надеялся, что она принесет равенство и свободу личности. Этого не случилось, и Кязим стал говорить о том, что «большевики заблуждаются – равенства не будет, как не равны деревья, как не равны девушки и вдовы, как не равен князь и батрак…». Здесь мы не должны оглядываться на политику, а должны принимать во внимание только жизнь. С этой точки зрения Кязим остается нашим великим классиком.

Об истории балкарской литературы говорят разное. В том числе, что она сформировалась чуть ли не в XVI–XVIII веках. Я же считаю, что отсчет следует вести с творчества просветителей, а это вторая половина XIX века, и, конечно, с творчества Кязима Мечиева. После Кязима очень интенсивно работал Саид Шахмурзаев, еще до войны получивший орден Ленина. Нельзя забывать имя Саида Отарова, да и некоторые стихи Берта Гуртуева датированы 1927–28 годами. В ближайшее время благодаря усилиям Института гуманитарных исследований станет известным имя поэта Хаждаута Шаваева.

Но подлинная, широкая история балкарской литературы, как, кстати, и кабардинской, начинается с 30-х годов XX века. Конечно, если бы не война и тринадцатилетняя депортация, балкарская литература могла бы развиваться другими путями и в другом направлении. О самой депортации в те времена почти никто публично не высказывался. Хорошо известно одно стихотворение Кязима Мечиева – «Завещание», и одно Саида Шахмурзаева – «На берегу Иртыша», где шахмурзаевский герой смотрит на текущую воду и его охватывает чувство ностальгии: «Река вольна избрать свой путь далекий. Что ж ты, Саид, завидуешь реке?». Кайсын Кулиев тогда создавал балладные стихи трагического содержания с черным, по-существу, колоритом. Там мы слышим крики ночных птиц, вой волков, ржание лошадей, видим заблудившихся людей, оставшихся без крыш, без отечества. После смерти Керима Отарова вышел целый сборник его стихов, посвященных депортации. Там написано о трагедии не только балкарцев, но и всех высланных народов. Одно стихотворение символического плана есть у Сафара Макитова. Оно называется «Разбитая чаша».

Взлет же балкарской поэзии и прозы, как и во всей стране, начался после XX съезда КПСС под воздействием идеологической оттепели. Появилось много новых имен. Этот ренессанс балкарской литературы продолжился и позднее, она постоянно набирала художественную высоту. Опыт художественного мышления в северокавказской литературе, в том числе балкарской, исследуется в моей новой работе, которая будет называться «Национальное сознание и литература».

 

…Всякий человек, а поэт в особенности, имеет право знать, под какой звездой он появился на свет. Но день рождения Кязима неизвестен, да и год определен приблизительно. Не споря ни с кем, но доверяя документальным источникам более, чем памяти, полагаем 1865 год более правильным. Почему? Посемейные списки и данные переписи 1886 года широко используются историками как достоверные. Будущему поэту в момент составления списков уже исполнилось полных двадцать лет. Почему же в конце 30-х годов XX века появляется новая дата – 1851 год? Похоже, что Кязима намеренно состарили, дабы защитить от все еще возможных репрессий.

Это, во-первых, а, во-вторых, тогда на щит поднимали народных певцов и сказителей. Имена Абая, Сулеймана Стальского, Гамзата Цадаса были на слуху. Вполне естественно, если бы не война, имена немолодых Кязима Мечиева и Бекмурзы Пачева оказались бы в том же ряду. Наконец, вернувшись из депортации, Керим Отаров и Кайсын Кулиев говорят уже о 1859 го­де, но никак не о 1851-м. Значит, они всегда знали, что последняя дата недостоверна, но, не будучи историками, скорее всего, просто не догадались заглянуть в архивы. Возможно ли переоценить их усилия по воссозданию вклада Кязима в национальную поэзию и культуру? Можно лишь поклониться благодарственно их настойчивости и неравнодушию к судьбе умершего поэта. К судьбам балкарской литературы и всего народа.

«В горах у нас грамотных мало»,– писал в свое время Кязим. Он имел в виду именно простой народ, скотоводов, чью жизнь видел и знал, как никто другой, о тяжкой доле которых скорбел и молился, надеясь на Всевышнего и разум людей. Вдали от гор выходили журналы и газеты, в которых передовые мыслители пытались переломить отношение многонационального общества и его правителей к горцам вообще в сторону более объективного и потому более человечного взгляда. Они пытались объединить вокруг этих целей национальную интеллигенцию, но то был глас вопиющего в пустыне[*]. Многие вещи, о которых с душевной болью писал Басият Шаханов (1879–1919), актуальны и сегодня. Но тогда, когда билось сердце и живая мысль этого благородного человека, его идеи были доступны лишь небольшому кругу читающих по-русски людей.

Кязим же говорил со своим народом на понятном ему языке и был рядом в дни печали и радости, во всякий день аульной жизни. Был поэтом и заступником, кузнецом и врачевателем. «Забыть Кязима – значит забыть себя» – так сказала малограмотная женщина – столетняя Зайнаф Гаева из Безенги. И она права абсолютно. Для многих черекцев мир без Кязима был пуст и безрадостен. Когда он переехал в Кичмалку, Жансурат и Ислам Габаевы, жившие в Хуламе, ощутили с удивлением скорбный гул в ущелье, сгущение тягостно-тоскливой атмосферы. И такое состояние пустоты и тревоги тянулось вплоть до выселения в Среднюю Азию. Потом они решили для себя, что Кязим был как файхамбар (пророк), и тот свет, который был при нем, ушел из ущелья вместе с ним[*].


Возвращаясь к возрасту Кязима, можно привести еще ряд аргументов за то, что он был моложе, чем принято считать. Например, он много ходил пешком и ездил на лошади еще перед выселением в Среднюю Азию. Он пользовался при этом не только равнинными дорогами, но и перевалами между балкарскими ущельями, сокращающими путь. В 90 лет, согласитесь, это было бы сложно. И потом – когда раскрыли его могилу, кроме бороды совершенно неповрежденными оказались зубы Кязима. Представляется невероятным, чтобы в более чем 90-летнем возрасте они были бы в таком хорошем состоянии. Но в 80 – это возможно, зная его неизбалованность деликатесами и привязанность к молочным продуктам, богатым кальцием.

Наконец, астрология. 1865 год по восточному календарю определяется как год Быка. Он обладает даром внушать уверенность, тем более, что природа наградила его и красноречием, и умением убеждать. Как и фантастическим трудолюбием. Китайцы называют его Мыслителем и полагают, что Бык (Буйвол) всегда «делает сам себя». «Я – стабилизирующая сила, навечно устанавливающая цикл жизни… Я всеми силами служу Правде, несу на своих плечах груз Справедливости. Я остаюсь верным законам природы, терпеливо толкающим колеса Судьбы»[**]. Сам Кязим не чуждался ни астрологии, которая в арабском мире ценилась как наука, ни эзотерических знаний, которые применял на практике. Обряд вызывания дождя, где он использовал череп лошади, и заклинание от падежа скота, где фигурировала отваренная лопатка животного, он дополнял мистическими письменами, выводя их химическим карандашом. Кстати, это еще один аргумент в пользу освоения им оккультной силы звуков и связанных с ними буквенных знаков и их сочетания в реальной действительности, когда ему приходилось лечить и психические расстройства, еще один аргумент в пользу посещения им занятий в суфийской школе Дамаска.

И последнее. В апреле, когда заканчивалась работа над этой книгой, из Москвы пришло известие о смерти Семена Липкина. Он умер на 92-м году, оставив миру переводы азиатских народных эпосов, великой поэзии Востока и собственные стихи русского поэта. Знавшие Липкина лично называли его «человеком преодолевающим», после которого осталась победа «судьбы над жизнью». Лично для меня он – человек одаривающий, любовью перелагающий явления национальных культур на язык межнационального общения. «Камбот и Ляца» Али Шогенцукова и «Раненый тур» Кязима Мечиева – то немногое, что нельзя не назвать именно здесь; не назвать – значит сделать вид, что российская культура не обогатилась этими эпическими творениями наших классиков.

Липкин ушел, но благодаря его уму и таланту еще многие поколения читателей будут знакомиться с иноязычными литературами через посредство его, липкинского, сердца. Потом придут другие, по-иному, может быть, поймут и переведут наших поэтов XX века. Мы скорее всего этого уже не узнаем. Но пока мы живы, должны делать все, чтобы любовь наша к дорогим именам становилась явной и доступной пониманию в том духовном пространстве, что именуется культурой, в том языковом пространстве, где звучит русская речь.

Эта книга создавалась долго и трудно. Особенно тяжело было отвечать на вопрос: зачем мы это делаем? То, что чувствуешь ты, не всегда возможно пересказать другим. И далеко не всегда тебя понимают адекватно.

Неотвратимо пришел момент поставить точку. Спасибо всем, кто помог. Спасибо за тепло и доверие, которые подарили в Безенги, Нижней Жемтале, Кичмалке, Шалушке, Хасанье, Залукокоаже, Кашхатау, Герпегеже, Нальчике абсолютно незнакомые люди.

Разве Кязим умер?..


От имени Виктора

 

…Эта книга действительно писалась на редкость трудно. Мало того, герой ее словно испытывал нас на искренность и прочность – в один из моментов рукопись просто исчезла из компьютера. Завершилась первичная сборка материала, книга обрела композиционную ясность, ряд глав оказался практически подготовлен к выводу и последующей корректуре. Это было январским воскресным вечером, а утром файл исчез: предварительные – все на месте, а сборного нет. «Чудес не бывает»,– любит говорить наш сын, большой специалист по компьютерам, но и с его помощью мы не смогли найти подготовленную рукопись. Что произошло – сбой в программе или неакуратность исполнителя имела место – суть ли важно. Разочарование было столь велико, что на какое-то время руки просто опустились: ушел в никуда многодневный труд по набору, правке, корректировке, редактированию множества воспоминаний, оставшихся в основном в черновом варианте – на диктофонных кассетах. Кому пожалуешься, у кого попросишь помощи… Прошел день, другой, неделя. Стало ясно, что все надо начинать практически сначала. «Зачем? – может спросить прагматик. – Вы кому-то обязаны или должны?» Никому и ничего. И все же… Ответ на этот вопрос есть, хотя сформулировать его не так-то просто, ибо лежит он скорее в области духовного.

…Детство мое прошло на улице, называвшейся Дачной. В начале шестидесятых она получила другое название – Балкарская, что вызвало одобрительную оценку отнюдь не у всех, проживавших на ней. И этим пересудам имелось свое объяснение – сталинская закваска была еще достаточно сильна в обывательском сознании, и в половинчатую, строго дози­рованную правду хрущевской оттепели поверили далеко не все. Мы, мальчишки 8–10 лет, по-своему интерпрети­ровали реплики родителей и соседей, решив, что раз улица пере­именована, то теперь на ней могут проживать только балкарцы. С вопросом: «А как теперь быть нам?» – я и пришел к своему отцу. Журналист Николай Васильевич Котляров в то время только что перешел из газеты «Советская молодежь», у истоков которой он стоял, на республиканское телевидение и был занят подготовкой сценария фильма «Люди заоблачной долины», рассказывающего о жителях селения Верхняя Балкария. Помню его улыбку и тот долгий, совсем не детский разговор, который он вел со мной, малолеткой, о страданиях, выпавших на долю балкарского народа, о несправедливости огульных обвинений, жертвами которых стали ни в чем не повинные люди – старики, женщины, дети. Именно тогда впервые в мою жизнь вошли имя Кязима Мечиева и его книжка, вышедшая на русском языке в 1962 году в Кабардино-Балкарском книжном издательстве. Она и сейчас передо мной – в темно-зеленом коленкоре, чуть поистрепавшемся на сгибе, на плотной, с желтизной, бумаге, с тончайшими, ажурными гравюрами А. Е. Глуховцева. И с пометками отца во вступительной статье Кайсына Кулиева – подчеркнуты строки о культе личности, о том, что «ЦК нашей партии и Советское правительство восстановили ленинскую революционную справедливость, горцы вернулись на свою древнюю землю, политую их кровью и потом, снова разожгли потухший огонь родных очагов. А Кязим, величайший из горцев, не дожил до этого часа торжества справедливости, которую любил, как жизнь, и которой служил неизменно».

В те годы жили мы, как уже сказал, на улице Балкарской, а бабушка, мать отца, – на улице им. Орджоникидзе, куда я возвращался из школы, так как отец и мать работали допоздна. Случилось так, что все мои погодки проживали в основном на соседней улице – тогда Клинической, а впоследствии Юбилейной, куда, забросив портфель после учебы, я и мчался тут же, проводя на ней практически весь световой, такой долгий в детстве, день. И видится особый смысл в том, что именно эта улица спустя годы обрела новое имя – близкое мне имя Кязима Мечиева.

О том, как его судьба в какой-то мере повлияла на мою, рассказывается в одной из глав этой книги, в процессе подготовки которой выяснился еще один достаточно необычный момент. Будучи студентом КБГУ, я вместе с сокурсниками историко-филологического факультета в сентябре 1973 года был направлен на сельскохозяйственные работыв Кичмалку. К приему студентов здесь оказались не очень-то готовы, и на одну ночь нас разместили в полуразрушенном каменном бараке, находившемся у въезда в селение. Как оказалось впоследствии, в том самом бараке, в одной из комнат которого с августа 1940-го по 8 марта 1944 года проживал Кязим. И вполне возможно, я ночевал именно в его комнате. Но детали того суматошного размещения из памяти выветрились, события не воссоздать, да и барак тот давным-давно разрушен.

Не знаю, достаточно ли я убедителен в обосновании того, почему на протяжении многих месяцев, изо дня в день мы жили с именем Кязима – утро начинали с разговора о нем и вечером продолжали его.

Мы пытались реконструировать его биографию и радовались, когда кто-то из очевидцев подтверждал наши догадки, мы сидели в архивах и библиотеках, выискивая любое упоминание о поэте.

Мы побывали во всех селениях, где живут люди, помнящие Кязима, и долгие часы провели за обработкой диктофонных записей, стремясь вычленить главное из рассказанного, сохранить интонационную манеру, стиль собеседников.

Мы писали запросы, посещали музеи, фотографировали все, что было в той или иной мере связано с героем нашего повествования.

Мы печалились, сталкиваясь с равнодушием, когда нам демонстрировали, к примеру, тюбетейку, якобы принадлежащую Мечиеву, но при этом подчеркивали, насколько она не новая, засаленная. Хотя какой она могла быть, пройдя через время, скитания, судьбы.

Мы горевали, узнавая, что пришли к Кязиму слишком поздно – еще вчера, буквально вчера были живы последние из его детей, многие из тех, кто хорошо знал его... Мы не успели с ними поговорить, выяснить волнующее, какие-то детали и эпизоды.

Наша вина: мы действительно пришли слишком поздно, и поэтому книга имеет немало пробелов, страдает определенными недоработками. И в то же время – мы ничего не придумали: каждый кязимовский год, шаг, поступок имеют или документальное подтверждение, или основаны на рассказах живых свидетелей. Хочется верить, что мы хоть в какой-то мере смогли показать его подлинного, настоящего – жившего когда-то и продолжающего жить сейчас; что нам удалось ответить на поражающие своей наивностью вопросы (не обывателей, а людей, относящих себя к интеллигенции!): «А был ли Кязим? А не написал ли за него все Кайсын?». Был, есть и будет.

Мы старались не задевать тех, кто – и, видимо, по праву – называет себя кязимоведом; не стали оспаривать датировку ряда стихотворений, хотя теперь знаем точно – она не соответствует действительности; не полемизируем с теми, кто, выразимся так, видит себя в Кязиме, а не Кязима в себе.

Мы ставили своей целью привлечь к участию pв сборнике всех, кому дорого и близко это имя. Не обижайтесь, если кого пропустили, чьи работы не прочитали и чье мнение не привели: это не специально, а только по причине отсутствия необходимой информации.


Это книга о поэте, которого мы любим.

Это книга о Балкарии, с которой мы сроднились.

Это книга о людях, чьи имена нам близки, чье творчество созвучно, чья жизнь дорога.

Искренность водила нашими руками, а руки писали на бумаге и набирали на компьютере только то, чем болели сердца. И если у одного из авторов книги, когда он поставил последнюю точку в своем повествовании, пронзительно закололо в груди, то хотелось верить: это он, Кязим, из своего небесного далеко дал знать – мы одной крови.

…Утро. Завтрак. Через какие-то минуты всем по своим делам – нам на работу, дочери – в институт. Каждый размышляет о своем. И неожиданные слова девочки: «А почему вы сегодня не говорите о Кязиме? Книгу уже закончили?».

И да, и нет. Не говорим, но думаем. И у этой книги, последние страницы которой вы, возможно, читаете, обязательно будет продолжение, ибо она как признание в любви. Той любви, которая настоящая и которая навсегда.

 


[*]  * Шаханов Б. А. Избранная публицистика. Нальчик: Эльбрус, 1991. С. 134.

[**] Абаев М. Балкария. Нальчик: Эльбрус, 1992. С. 32.

[*] Абаев М. Балкария. Нальчик: Эльбрус, 1992. С. 36.

[**] Шаханов Б. А. Избранная публицистика. Нальчик: Эльбрус, 1991. С. 134.

[***] См.: Там же. С. 147.

[*] См.: Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993. С. 606: «Словоупотребление, руководствуясь верным чутьем, различает мудрость и интеллигентность, как раннее и позднее, деревенское и городское состояние духа. Интеллигентность отдает атеизмом».

[*] Коран. Сура 41, стих 34.

[*] См. напр.: Шаханов Б. Два слова к туземной интеллигенции; Этюды из туземной жизни // Карачаево-балкарские деятели культуры конца XIX – начала XX века. Нальчик, 1996. Т. 2.

[*]  * Из рассказа Асият Габаевой, внучки Ж. и И. Габаевых, правнучки Кашто, старшего брата Кязима Мечиева.

[**] См.: Теодора Л. Китайский гороскоп. М., 1995.