Поиск


Возвращаясь к возрасту Кязима, можно привести еще ряд аргументов за то, что он был моложе, чем принято считать. Например, он много ходил пешком и ездил на лошади еще перед выселением в Среднюю Азию. Он пользовался при этом не только равнинными дорогами, но и перевалами между балкарскими ущельями, сокращающими путь. В 90 лет, согласитесь, это было бы сложно. И потом – когда раскрыли его могилу, кроме бороды совершенно неповрежденными оказались зубы Кязима. Представляется невероятным, чтобы в более чем 90-летнем возрасте они были бы в таком хорошем состоянии. Но в 80 – это возможно, зная его неизбалованность деликатесами и привязанность к молочным продуктам, богатым кальцием.

Наконец, астрология. 1865 год по восточному календарю определяется как год Быка. Он обладает даром внушать уверенность, тем более, что природа наградила его и красноречием, и умением убеждать. Как и фантастическим трудолюбием. Китайцы называют его Мыслителем и полагают, что Бык (Буйвол) всегда «делает сам себя». «Я – стабилизирующая сила, навечно устанавливающая цикл жизни… Я всеми силами служу Правде, несу на своих плечах груз Справедливости. Я остаюсь верным законам природы, терпеливо толкающим колеса Судьбы»[**]. Сам Кязим не чуждался ни астрологии, которая в арабском мире ценилась как наука, ни эзотерических знаний, которые применял на практике. Обряд вызывания дождя, где он использовал череп лошади, и заклинание от падежа скота, где фигурировала отваренная лопатка животного, он дополнял мистическими письменами, выводя их химическим карандашом. Кстати, это еще один аргумент в пользу освоения им оккультной силы звуков и связанных с ними буквенных знаков и их сочетания в реальной действительности, когда ему приходилось лечить и психические расстройства, еще один аргумент в пользу посещения им занятий в суфийской школе Дамаска.

И последнее. В апреле, когда заканчивалась работа над этой книгой, из Москвы пришло известие о смерти Семена Липкина. Он умер на 92-м году, оставив миру переводы азиатских народных эпосов, великой поэзии Востока и собственные стихи русского поэта. Знавшие Липкина лично называли его «человеком преодолевающим», после которого осталась победа «судьбы над жизнью». Лично для меня он – человек одаривающий, любовью перелагающий явления национальных культур на язык межнационального общения. «Камбот и Ляца» Али Шогенцукова и «Раненый тур» Кязима Мечиева – то немногое, что нельзя не назвать именно здесь; не назвать – значит сделать вид, что российская культура не обогатилась этими эпическими творениями наших классиков.

Липкин ушел, но благодаря его уму и таланту еще многие поколения читателей будут знакомиться с иноязычными литературами через посредство его, липкинского, сердца. Потом придут другие, по-иному, может быть, поймут и переведут наших поэтов XX века. Мы скорее всего этого уже не узнаем. Но пока мы живы, должны делать все, чтобы любовь наша к дорогим именам становилась явной и доступной пониманию в том духовном пространстве, что именуется культурой, в том языковом пространстве, где звучит русская речь.

Эта книга создавалась долго и трудно. Особенно тяжело было отвечать на вопрос: зачем мы это делаем? То, что чувствуешь ты, не всегда возможно пересказать другим. И далеко не всегда тебя понимают адекватно.

Неотвратимо пришел момент поставить точку. Спасибо всем, кто помог. Спасибо за тепло и доверие, которые подарили в Безенги, Нижней Жемтале, Кичмалке, Шалушке, Хасанье, Залукокоаже, Кашхатау, Герпегеже, Нальчике абсолютно незнакомые люди.

Разве Кязим умер?..


От имени Виктора

 

…Эта книга действительно писалась на редкость трудно. Мало того, герой ее словно испытывал нас на искренность и прочность – в один из моментов рукопись просто исчезла из компьютера. Завершилась первичная сборка материала, книга обрела композиционную ясность, ряд глав оказался практически подготовлен к выводу и последующей корректуре. Это было январским воскресным вечером, а утром файл исчез: предварительные – все на месте, а сборного нет. «Чудес не бывает»,– любит говорить наш сын, большой специалист по компьютерам, но и с его помощью мы не смогли найти подготовленную рукопись. Что произошло – сбой в программе или неакуратность исполнителя имела место – суть ли важно. Разочарование было столь велико, что на какое-то время руки просто опустились: ушел в никуда многодневный труд по набору, правке, корректировке, редактированию множества воспоминаний, оставшихся в основном в черновом варианте – на диктофонных кассетах. Кому пожалуешься, у кого попросишь помощи… Прошел день, другой, неделя. Стало ясно, что все надо начинать практически сначала. «Зачем? – может спросить прагматик. – Вы кому-то обязаны или должны?» Никому и ничего. И все же… Ответ на этот вопрос есть, хотя сформулировать его не так-то просто, ибо лежит он скорее в области духовного.

…Детство мое прошло на улице, называвшейся Дачной. В начале шестидесятых она получила другое название – Балкарская, что вызвало одобрительную оценку отнюдь не у всех, проживавших на ней. И этим пересудам имелось свое объяснение – сталинская закваска была еще достаточно сильна в обывательском сознании, и в половинчатую, строго дози­рованную правду хрущевской оттепели поверили далеко не все. Мы, мальчишки 8–10 лет, по-своему интерпрети­ровали реплики родителей и соседей, решив, что раз улица пере­именована, то теперь на ней могут проживать только балкарцы. С вопросом: «А как теперь быть нам?» – я и пришел к своему отцу. Журналист Николай Васильевич Котляров в то время только что перешел из газеты «Советская молодежь», у истоков которой он стоял, на республиканское телевидение и был занят подготовкой сценария фильма «Люди заоблачной долины», рассказывающего о жителях селения Верхняя Балкария. Помню его улыбку и тот долгий, совсем не детский разговор, который он вел со мной, малолеткой, о страданиях, выпавших на долю балкарского народа, о несправедливости огульных обвинений, жертвами которых стали ни в чем не повинные люди – старики, женщины, дети. Именно тогда впервые в мою жизнь вошли имя Кязима Мечиева и его книжка, вышедшая на русском языке в 1962 году в Кабардино-Балкарском книжном издательстве. Она и сейчас передо мной – в темно-зеленом коленкоре, чуть поистрепавшемся на сгибе, на плотной, с желтизной, бумаге, с тончайшими, ажурными гравюрами А. Е. Глуховцева. И с пометками отца во вступительной статье Кайсына Кулиева – подчеркнуты строки о культе личности, о том, что «ЦК нашей партии и Советское правительство восстановили ленинскую революционную справедливость, горцы вернулись на свою древнюю землю, политую их кровью и потом, снова разожгли потухший огонь родных очагов. А Кязим, величайший из горцев, не дожил до этого часа торжества справедливости, которую любил, как жизнь, и которой служил неизменно».

В те годы жили мы, как уже сказал, на улице Балкарской, а бабушка, мать отца, – на улице им. Орджоникидзе, куда я возвращался из школы, так как отец и мать работали допоздна. Случилось так, что все мои погодки проживали в основном на соседней улице – тогда Клинической, а впоследствии Юбилейной, куда, забросив портфель после учебы, я и мчался тут же, проводя на ней практически весь световой, такой долгий в детстве, день. И видится особый смысл в том, что именно эта улица спустя годы обрела новое имя – близкое мне имя Кязима Мечиева.

О том, как его судьба в какой-то мере повлияла на мою, рассказывается в одной из глав этой книги, в процессе подготовки которой выяснился еще один достаточно необычный момент. Будучи студентом КБГУ, я вместе с сокурсниками историко-филологического факультета в сентябре 1973 года был направлен на сельскохозяйственные работыв Кичмалку. К приему студентов здесь оказались не очень-то готовы, и на одну ночь нас разместили в полуразрушенном каменном бараке, находившемся у въезда в селение. Как оказалось впоследствии, в том самом бараке, в одной из комнат которого с августа 1940-го по 8 марта 1944 года проживал Кязим. И вполне возможно, я ночевал именно в его комнате. Но детали того суматошного размещения из памяти выветрились, события не воссоздать, да и барак тот давным-давно разрушен.

Не знаю, достаточно ли я убедителен в обосновании того, почему на протяжении многих месяцев, изо дня в день мы жили с именем Кязима – утро начинали с разговора о нем и вечером продолжали его.

Мы пытались реконструировать его биографию и радовались, когда кто-то из очевидцев подтверждал наши догадки, мы сидели в архивах и библиотеках, выискивая любое упоминание о поэте.

Мы побывали во всех селениях, где живут люди, помнящие Кязима, и долгие часы провели за обработкой диктофонных записей, стремясь вычленить главное из рассказанного, сохранить интонационную манеру, стиль собеседников.

Мы писали запросы, посещали музеи, фотографировали все, что было в той или иной мере связано с героем нашего повествования.

Мы печалились, сталкиваясь с равнодушием, когда нам демонстрировали, к примеру, тюбетейку, якобы принадлежащую Мечиеву, но при этом подчеркивали, насколько она не новая, засаленная. Хотя какой она могла быть, пройдя через время, скитания, судьбы.

Мы горевали, узнавая, что пришли к Кязиму слишком поздно – еще вчера, буквально вчера были живы последние из его детей, многие из тех, кто хорошо знал его... Мы не успели с ними поговорить, выяснить волнующее, какие-то детали и эпизоды.

Наша вина: мы действительно пришли слишком поздно, и поэтому книга имеет немало пробелов, страдает определенными недоработками. И в то же время – мы ничего не придумали: каждый кязимовский год, шаг, поступок имеют или документальное подтверждение, или основаны на рассказах живых свидетелей. Хочется верить, что мы хоть в какой-то мере смогли показать его подлинного, настоящего – жившего когда-то и продолжающего жить сейчас; что нам удалось ответить на поражающие своей наивностью вопросы (не обывателей, а людей, относящих себя к интеллигенции!): «А был ли Кязим? А не написал ли за него все Кайсын?». Был, есть и будет.

Мы старались не задевать тех, кто – и, видимо, по праву – называет себя кязимоведом; не стали оспаривать датировку ряда стихотворений, хотя теперь знаем точно – она не соответствует действительности; не полемизируем с теми, кто, выразимся так, видит себя в Кязиме, а не Кязима в себе.

Мы ставили своей целью привлечь к участию pв сборнике всех, кому дорого и близко это имя. Не обижайтесь, если кого пропустили, чьи работы не прочитали и чье мнение не привели: это не специально, а только по причине отсутствия необходимой информации.


Это книга о поэте, которого мы любим.

Это книга о Балкарии, с которой мы сроднились.

Это книга о людях, чьи имена нам близки, чье творчество созвучно, чья жизнь дорога.

Искренность водила нашими руками, а руки писали на бумаге и набирали на компьютере только то, чем болели сердца. И если у одного из авторов книги, когда он поставил последнюю точку в своем повествовании, пронзительно закололо в груди, то хотелось верить: это он, Кязим, из своего небесного далеко дал знать – мы одной крови.

…Утро. Завтрак. Через какие-то минуты всем по своим делам – нам на работу, дочери – в институт. Каждый размышляет о своем. И неожиданные слова девочки: «А почему вы сегодня не говорите о Кязиме? Книгу уже закончили?».

И да, и нет. Не говорим, но думаем. И у этой книги, последние страницы которой вы, возможно, читаете, обязательно будет продолжение, ибо она как признание в любви. Той любви, которая настоящая и которая навсегда.

 


[*]  * Шаханов Б. А. Избранная публицистика. Нальчик: Эльбрус, 1991. С. 134.

[**] Абаев М. Балкария. Нальчик: Эльбрус, 1992. С. 32.

[*] Абаев М. Балкария. Нальчик: Эльбрус, 1992. С. 36.

[**] Шаханов Б. А. Избранная публицистика. Нальчик: Эльбрус, 1991. С. 134.

[***] См.: Там же. С. 147.

[*] См.: Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993. С. 606: «Словоупотребление, руководствуясь верным чутьем, различает мудрость и интеллигентность, как раннее и позднее, деревенское и городское состояние духа. Интеллигентность отдает атеизмом».

[*] Коран. Сура 41, стих 34.

[*] См. напр.: Шаханов Б. Два слова к туземной интеллигенции; Этюды из туземной жизни // Карачаево-балкарские деятели культуры конца XIX – начала XX века. Нальчик, 1996. Т. 2.

[*]  * Из рассказа Асият Габаевой, внучки Ж. и И. Габаевых, правнучки Кашто, старшего брата Кязима Мечиева.

[**] См.: Теодора Л. Китайский гороскоп. М., 1995.