Поиск


Оба испытали шок, а вернувшись в Кабардино-Балкарию, на всех уровнях стали говорить о необходимости перенесения его праха на родину. Они сделали фотографии в безлюдной той местности, однозначно свидетельствующие о запустении и достаточно скором уничтожении последних видимых следов пребывания Кязима на нашей земле. Дальнейшее известно: Президент и Правительство КБР сделали все необходимые шаги, чтобы вернуть народу его поэта. Но совсем неизвестно широкой публике имя Исмаила Кайтаева, который в 1989 году профинансировал и сделал возможной поездку в Казахстан пятерых энтузиастов, которые – напомним – поставили железный памятник. Если бы этого события не было, то ничего не нашли бы И. Кучуков и И. Топалов, и сейчас, возможно, мы горевали бы, что время поглотило земной приют одного из самых ярких сынов Балкарии.

Сам Исмаил, вернувшийся из Киргизии лишь в 1973 году, полагает свою роль в этом деле «невеликой, ничтожной», поскольку «каждый балкарец должен сделать все, чтобы полнее воздать Кязиму, чтобы глубже раскрыть для себя этого человека. Кязима нет уже почти шестьдесят лет, и я лично никого больше не знаю, кто бы так любил свой народ и при этом был так талантлив, как он».

В 1991 году Кайтаев побывал в Мекке, и сейчас Исмаил-хаджи изумленно говорит, что там постоянно вспоминал Кязима, поражаясь его вере и выносливости, неоднократно проделавшего непростой путь к святыням ислама. Из близких родственников поэта хадж совершили две внучки его сестры Хуры, и одна из них, Лиза-хаджи Биттирова, ездившая туда автобусом и реально представляющая теперь, какие пространства должен был преодолеть хромой Кязим, уверена, что помогли ему в этом высшие силы.

Сегодня любимый поэтом Багдад разграблен мародерами, уникальная культура Междуречья, собранная в его археологическом музее, перестала существовать. Там, в городе «тысяча и одной ночи», сожжено до миллиона книг, исчезла редчайшая коллекция Коранов. Американский сапог не испытывает боли от колючек, коими засыпаны все дорожки, ведущие к миру. И возможно ли, чтобы «работала» нравственная максима ислама, в которой говорится:

 

Добро и зло не могут быть равны,

Так оттолкни же зло добром,

И тот, кто ненависть к тебе питает,

В родного друга обратится [*].

 

Кязим старался быть объективным, справедливость ставил превыше всех других ценностей. Достаточно хотя бы простого прочтения его стихотворения «На кладбище в Безенги», чтобы в этом не сомневаться. Поэт подходит к плитам и каждому, лежащему под ними, дает емкие характеристики. Вот Бияслан – мудрый и бескорыстный, а вот Шио, построивший мельницу. «Твоя мельница мелет – бежит и поныне по канавкам, прорытым тобою, вода». А вот и Тарюк. «Твоя жизнь – хоть и князь – не была весела. Ни богатств, ни себя самого не жалея, ты опорою был для родного села». «Вот – Шакманов же, Аслангерий… Нечестивец!.. Из князей самый лютый, лежишь ты в могиле, а при жизни ты с бедных три шкуры сдирал!».

Это к вопросу о сословных барьерах, о якобы благостном мире между князьями и простыми скотоводами балкарских ущелий. Были разными князья, и разными были крестьяне. Совсем не однородной массой ныне видятся и большевики, и коммунисты. Да и сегодняшние демократы – разве они все на одно лицо? Из далекого тридцать четвертого года, что в
XX сто­летии, доносится голос большого поэта:

 

Нет, Кязим, не суди, не казни тех, кто умер.

И неправый, и правый – суд Бога пройдут…

 

Этот старец мог позволить себе такую вольность: оценивать людей по делам их, оставляя Богу возможность вынесения окончательного вердикта. Мы же с ходу, запросто делаем это сами, а потом удивляемся повсеместной жестокости и бездуховности.

О месте Кязима в балкарской литературе мы беседовали с Зейтуном Толгуровым. И вот фрагменты нашего разговора.

– В конце тридцатых годов Кязима поселили в гостинице «Нальчик», где он, подконтрольный, создавал конъюнктурные идеологизированные произведения о новой жизни, о социализме, о колхозах. Если сравнить эти стихи с тем, что было создано им до революции, то выявляются совершенно разные по художественному уровню явления. Здесь чистой воды политизация, а там – творения, соответствующие уровню его таланта и мировосприятия. Те, кто заставлял Кязима встраиваться в идеологию, имели целью защитить его от катка репрессий. Кайсын Кулиев всегда говорил, что Бетал Калмыков сделал большое дело, оградив старейшину балкарской литературы от гонений. Работе литературных редакторов своей первой книги Кязим посвятил очень эмоциональное стихотворение, где были гневные вопросы: «Кто растоптал мою зеленую траву, кто осмелился исковеркать мои слова, мою систему образов…». Такая политизация его поэзии была для него неприемлемой.

За послереволюционные годы он, как и большие русские поэты М. Волошин, В. Ходасевич, В. Хлебников, разочаровался в идеологии большевиков. Скажем, Б. Пастернак, он ведь тоже прислушивался к революции, надеялся, что она принесет равенство и свободу личности. Этого не случилось, и Кязим стал говорить о том, что «большевики заблуждаются – равенства не будет, как не равны деревья, как не равны девушки и вдовы, как не равен князь и батрак…». Здесь мы не должны оглядываться на политику, а должны принимать во внимание только жизнь. С этой точки зрения Кязим остается нашим великим классиком.

Об истории балкарской литературы говорят разное. В том числе, что она сформировалась чуть ли не в XVI–XVIII веках. Я же считаю, что отсчет следует вести с творчества просветителей, а это вторая половина XIX века, и, конечно, с творчества Кязима Мечиева. После Кязима очень интенсивно работал Саид Шахмурзаев, еще до войны получивший орден Ленина. Нельзя забывать имя Саида Отарова, да и некоторые стихи Берта Гуртуева датированы 1927–28 годами. В ближайшее время благодаря усилиям Института гуманитарных исследований станет известным имя поэта Хаждаута Шаваева.

Но подлинная, широкая история балкарской литературы, как, кстати, и кабардинской, начинается с 30-х годов XX века. Конечно, если бы не война и тринадцатилетняя депортация, балкарская литература могла бы развиваться другими путями и в другом направлении. О самой депортации в те времена почти никто публично не высказывался. Хорошо известно одно стихотворение Кязима Мечиева – «Завещание», и одно Саида Шахмурзаева – «На берегу Иртыша», где шахмурзаевский герой смотрит на текущую воду и его охватывает чувство ностальгии: «Река вольна избрать свой путь далекий. Что ж ты, Саид, завидуешь реке?». Кайсын Кулиев тогда создавал балладные стихи трагического содержания с черным, по-существу, колоритом. Там мы слышим крики ночных птиц, вой волков, ржание лошадей, видим заблудившихся людей, оставшихся без крыш, без отечества. После смерти Керима Отарова вышел целый сборник его стихов, посвященных депортации. Там написано о трагедии не только балкарцев, но и всех высланных народов. Одно стихотворение символического плана есть у Сафара Макитова. Оно называется «Разбитая чаша».

Взлет же балкарской поэзии и прозы, как и во всей стране, начался после XX съезда КПСС под воздействием идеологической оттепели. Появилось много новых имен. Этот ренессанс балкарской литературы продолжился и позднее, она постоянно набирала художественную высоту. Опыт художественного мышления в северокавказской литературе, в том числе балкарской, исследуется в моей новой работе, которая будет называться «Национальное сознание и литература».

 

…Всякий человек, а поэт в особенности, имеет право знать, под какой звездой он появился на свет. Но день рождения Кязима неизвестен, да и год определен приблизительно. Не споря ни с кем, но доверяя документальным источникам более, чем памяти, полагаем 1865 год более правильным. Почему? Посемейные списки и данные переписи 1886 года широко используются историками как достоверные. Будущему поэту в момент составления списков уже исполнилось полных двадцать лет. Почему же в конце 30-х годов XX века появляется новая дата – 1851 год? Похоже, что Кязима намеренно состарили, дабы защитить от все еще возможных репрессий.

Это, во-первых, а, во-вторых, тогда на щит поднимали народных певцов и сказителей. Имена Абая, Сулеймана Стальского, Гамзата Цадаса были на слуху. Вполне естественно, если бы не война, имена немолодых Кязима Мечиева и Бекмурзы Пачева оказались бы в том же ряду. Наконец, вернувшись из депортации, Керим Отаров и Кайсын Кулиев говорят уже о 1859 го­де, но никак не о 1851-м. Значит, они всегда знали, что последняя дата недостоверна, но, не будучи историками, скорее всего, просто не догадались заглянуть в архивы. Возможно ли переоценить их усилия по воссозданию вклада Кязима в национальную поэзию и культуру? Можно лишь поклониться благодарственно их настойчивости и неравнодушию к судьбе умершего поэта. К судьбам балкарской литературы и всего народа.

«В горах у нас грамотных мало»,– писал в свое время Кязим. Он имел в виду именно простой народ, скотоводов, чью жизнь видел и знал, как никто другой, о тяжкой доле которых скорбел и молился, надеясь на Всевышнего и разум людей. Вдали от гор выходили журналы и газеты, в которых передовые мыслители пытались переломить отношение многонационального общества и его правителей к горцам вообще в сторону более объективного и потому более человечного взгляда. Они пытались объединить вокруг этих целей национальную интеллигенцию, но то был глас вопиющего в пустыне[*]. Многие вещи, о которых с душевной болью писал Басият Шаханов (1879–1919), актуальны и сегодня. Но тогда, когда билось сердце и живая мысль этого благородного человека, его идеи были доступны лишь небольшому кругу читающих по-русски людей.

Кязим же говорил со своим народом на понятном ему языке и был рядом в дни печали и радости, во всякий день аульной жизни. Был поэтом и заступником, кузнецом и врачевателем. «Забыть Кязима – значит забыть себя» – так сказала малограмотная женщина – столетняя Зайнаф Гаева из Безенги. И она права абсолютно. Для многих черекцев мир без Кязима был пуст и безрадостен. Когда он переехал в Кичмалку, Жансурат и Ислам Габаевы, жившие в Хуламе, ощутили с удивлением скорбный гул в ущелье, сгущение тягостно-тоскливой атмосферы. И такое состояние пустоты и тревоги тянулось вплоть до выселения в Среднюю Азию. Потом они решили для себя, что Кязим был как файхамбар (пророк), и тот свет, который был при нем, ушел из ущелья вместе с ним[*].