Поиск


Материалы

Я пожимал его добрую руку, лучшую руку в наших горах, прижимался щекой к его жесткой бороде, знал счастье общения с великим мастером. И я снова через много лет, после огня и дыма войны, изведав горький хлеб изгнания, вернулся в аул Шики посмотреть на остывшие камни очага Кязима. Дых-Тау все так же сияла снегами, пенная от быстроты речка все так же неслась вниз, дворик поэта зарос травой, за речкой перед аулом еще стояла полуразрушенная его кузница, где десятки лет он ковал железо и слагал стихи. Так же задумчиво тянулись тропы за аулом, где мы бродила. Я снова увидел на зеленой траве тень пролетавшего орла. А Кязима не было. Но удивительный горный мир, над которым пролетал лермонтовский Демон и после изгнания из рая впервые удивился земной красоте, этот полный поразительных красок мир, воспетый Кязимом, снова лежал передо мной, как раскрытая вечная книга.

Кязим Мечиев в поэме «Раненый тур» сокрушается, что у горцев нет печати, нет книгоиздания. Поэт родился в 1859 году. Лев Толстой еще был молодым офицером. Кязим являлся современником Важа Пшавела и ровесником Коста Хетагурова. Он родился у народа, который не имел письменности и печати. Однако он был поэтом-письменником и свои балкарские стихи записывал арабскими буквами. Как ни странно, Кязим никогда не пел свои стихи, хотя их пели все – жена поэта, его сестры, дочери, сыновья и весь народ. Но читал он собственные стихи прекрасно, очень своеобразно. Хорошо помню эти неповторимые кязимовские интонации – то проникновенно горестные, то энергичные, похожие на орлиный клекот, то задорные, как при рассказе народного анекдота о Ходже Насредине, то мягкие, как шелест травы или дрожание зеленого листа.

Кязим самозабвенно любил жизнь, людей, любил весь мир, его краски, как всякий подлинный художник. Потому-то ему были так ненавистны несправедливость, насилие, гнет. Первые его стихи отмечены 1890 годом. В старом мире на каждом шагу поэт видел бесправие, насилие, горе. О них говорил он в своих стихах со всей откровенностью и честностью, беспощадно и бесстрашно. У него были очень зоркие и чистые глаза, полные мудрости и страдания, глаза гуманиста. Талант и жизнелюбие – вот его первая черта. Горевал поэт и протестовал против зла из глубокой любви к жизни. Иначе он не стал бы поэтом в старой Балкарии, сидел бы спокойно и ел свой черствый кусок чурека. Острое чувство несправедливости и смелый протест против нее, это свойство всех больших художников, было в полной мере присуще и Кязиму. Его огромная искренность сродни сокрушительной искренности Александра Блока. Только остается сожалеть, что судьба и обстоятельства его жизни не дали Кязиму так же хорошо знать русскую литературу, как восточную. Ведь он во многом близок и к Лермонтову. Как обогатило бы Мечиева хорошее знание великой и честнейшей русской поэзии. Жаль, что он только в старости соприкоснулся и ознакомился с нею. Такие кязимовские шедевры, как «Раненый тур» – это горестные сетования, бунт и мятеж против мира жестокости, защита угнетенного народа и человека. Они потрясают нас до сих пор не только поразительной образностью, но и своей обнаженной правдой.

Я не цитирую здесь Кязима. Все произведения, которые упоминаются, читатель может сам прочесть в книге. Я всегда читал с удивлением четверостишия Мечиева. В них заключены высокая образность, глубокая мудрость и национальная самобытность. На Востоке в старину любили писать четверостишия – рубай. Кязимовские отличаются от них не только формой рифмовки (рубаи рифмовались – аа, ба), но и своим национальным самобытным ходом мысли, конкретным балкарским содержанием. Это настоящие горские стихи, хотя Кязим прекрасно знал языки арабский, фарси, тюркские, читал великих поэтов Востока, учился у больших мастеров от Саади и до Фатали Ахундова, он оставался оригинальным художником, верным горской действительности, глубоко постигая психологию своего народа.

Кязим Мечиев много скитался по Востоку, путешествовал и учился. Но куда бы ни вела нелегкая дорога, в душе он носил родные вершины Кавказа. И в то же время он любил весь мир. Иначе и не могло быть. Сердце большого поэта всегда раскрыто всей земле. Мы помним, что говорил об этом Генрих Гейне. И это была глубокая правда. Кязим писал, что он видел арабов и тюрков, но везде богатый живет как богатый, а бедный как бедный, сильный гнет к земле слабого. Балкарский поэт горестно размышлял в своих стихах, родившихся в Аравии, что в глазах араба-труженика та же печаль, что и в глазах горца. В своих скитаниях Кязим видел, что горе угнетенного человека всюду имеет один цвет, и Мечиев кланялся каждому нищему. В этом заключалась глубина философии и суровой своеобразной диалектики лирики Кязима…

Поэма «Бузжигит» занимает особое место в творчестве балкарского мастера. В ней он поднял на большую высоту свои глубокие размышления о любви и труде человека, о смысле его жизни, об отношении людей друг к другу. Тема поэмы общевосточная. Но она у Кязима стала конкретно горской. В ней горят раны старой Балкарии. Мудрый зодчий в этой поэме считает счастьем для себя, что построенные им дома стали красотой родного города, что он в мире, полном жестокости, не заставил плакать ни одного ребенка, что на земле, где пролито столько крови, ни капли крови не пролил, и к рукам его приставала известка, а не кровь. Он завещает сыну не соблазняться мишурой ложной славы, при любых обстоятельствах оставаться человеком. Старый мастер считает это высшим счастьем на земле. Он выражает самые сокровенные мысли самого поэта.

Кязим Мечиев поднял нашу национальную мысль на большую высоту и заложил основы нашей письменной поэзии. Мы благодарны ему навсегда и всю жизнь будем учиться у него.

Кязим всегда всем своим творчеством утверждал, что правду нельзя навечно спрятать в сундук. Рано или поздно, говорил он, правда и справедливость разнесут в щепы все черные сундуки и вырвутся в просторы мира, как ливень. Верность этой его мысли в последние годы подтверждается все больше и больше. Все мы свидетели тому. Теперь навсегда покончено с несправедливым отношением к поэзии Кязима, и ныне она, как ливень, вырывается в земной простор.

Когда я пишу эти строки, я снова как бы прижимаюсь щекой к жесткой бороде и большому сердцу Кязима, чувствую на своем плече его добрую руку. За моими окнами снова белеют горы, от Эльбруса к Казбеку проходят облака, как при Кязиме, на улицах Нальчика рдеют розы. И, как они, радуя глаза и сердца, живет поэзия Кязима, – в ней воздух высот. Облик Кязима стал памятником. Он, опустив подбородок на сложенные руки, смотрит на сияющие горы Черекского ущелья и Голубые озера. Поэт и горы смотрит друг на друга. Они были необходимы друг другу. А школьники читают наизусть стихи Кязима и приносят живые цветы ущелий к его памятнику. Вечен мир и вечна поэзия. В этом счастье Кязима и наше.

 

К а й с ы н К у л и е в,

1962

 

[image]

 

 

 

* * *

 

 

К тебе я хотел перебраться в челне, Челнок опрокинулся мой.

К тебе я хотел прискакать на коне, Свалился мой конь вороной.

 

В письме я с тобою повел разговор, Письмо утонуло в реке.

Мой голос не слышен тебе из-за гор, Лишь эхо звенит вдалеке.

 

1890

 

* * *