Телевикторина

Я не цитирую здесь Кязима. Все произведения, кото­рые упоминаются, читатель может сам прочесть в книге. Я всегда читал с удивлением четверостишия Мечиева. В них заключены высокая образность, глубокая мудрость и нацио­нальная самобытность. На Востоке в старину любили пи­сать четверостишия – рубай. Кязимовские отличаются от них не только формой рифмовки (рубаи рифмовались – аа, ба), но и своим национальным самобытным ходом мысли, конкретным балкарским содержанием. Это настоя­щие горские стихи, хотя Кязим прекрасно знал языки арабский, фарси, тюркские, читал великих поэтов Востока, учился у больших мастеров от Саади и до Фатали Ахундо­ва, он оставался оригинальным художником, верным гор­ской действительности, глубоко постигая психологию свое­го народа.

Кязим Мечиев много скитался по Востоку, путешество­вал и учился. Но куда бы ни вела нелегкая дорога, в душе он носил родные вершины Кавказа. И в то же время он любил весь мир. Иначе и не могло быть. Сердце большого поэта всегда раскрыто всей земле. Мы помним, что говорил об этом Генрих Гейне. И это была глубокая правда. Кя­зим писал, что он видел арабов и тюрков, но везде богатый живет как богатый, а бедный как бедный, сильный гнет к земле слабого. Балкарский поэт горестно размышлял в своих стихах, родившихся в Аравии, что в глазах араба-труженика та же печаль, что и в глазах горца. В своих ски­таниях Кязим видел, что горе угнетенного человека всюду имеет один цвет, и Мечиев кланялся каждому нищему. В этом заключалась глубина философии и суровой своеоб­разной диалектики лирики Кязима…

Поэма «Бузжигит» занимает особое место в творчестве балкарского мастера. В ней он поднял на большую высоту свои глубокие размышления о любви и труде человека, о смысле его жизни, об отношении людей друг к другу. Тема поэмы общевосточная. Но она у Кязима стала конкретно горской. В ней горят раны старой Балкарии. Мудрый зодчий в этой поэме считает счастьем для себя, что построенные им дома стали красотой родного города, что он в мире, полном жес­токости, не заставил плакать ни одного ребенка, что на земле, где пролито столько крови, ни капли крови не про­лил, и к рукам его приставала известка, а не кровь. Он завещает сыну не соблазняться мишурой ложной славы, при любых обстоятельствах оставаться человеком. Старый мас­тер считает это высшим счастьем на земле. Он выражает самые сокровенные мысли самого поэта.

Кязим Мечиев поднял нашу национальную   мысль   на большую высоту и заложил основы нашей письменной поэзии. Мы благодарны ему навсегда и всю жизнь будем учить­ся у него.

Кязим всегда всем своим творчеством утверждал, что правду нельзя навечно спрятать в сундук. Рано или поздно, говорил он, правда и справедливость разнесут в щепы все черные сундуки и вырвутся в просторы мира, как ливень. Верность этой его мысли в последние годы подтверждается все больше и больше. Все мы свидетели тому. Теперь навсегда покончено с несправедливым отношением   к поэзии Кязима, и ныне она, как ливень, вырывается в земной простор.

Когда я пишу эти строки, я снова как бы прижимаюсь щекой к жесткой бороде и большому сердцу Кязима, чувст­вую на своем плече его добрую руку. За моими окнами снова белеют горы, от Эльбруса к Казбеку проходят облака, как при Кязиме, на улицах Нальчика рдеют розы. И, как они, радуя глаза и сердца, живет поэзия Кязима, – в ней воздух высот. Облик Кязима стал памятником. Он, опустив подбородок на сложенные руки, смотрит на сияющие горы Черекского ущелья и Голубые озера. Поэт и горы смотрит друг на друга. Они были необходимы друг другу. А школьники читают наизусть стихи Кязима и приносят живые цветы ущелий к его памятнику. Вечен мир и вечна поэзия. В этом счастье Кязима и наше.

 

Кайсын Кулиев, 1962

 

* * *

 

К тебе я хотел перебраться в челне,
– Челнок опрокинулся мой.

К тебе я хотел прискакать на коне,
– Свалился мой конь вороной.

 

В письме я с тобою повел разговор,
– Письмо утонуло в реке.

Мой голос не слышен тебе из-за гор,
Лишь эхо звенит вдалеке.

 

1890

 

* * *

 

Чую твоего жилья тепло,

Мы соседи, наши сакли рядом,

Но меж нами столько верст легло,

Сколько меж Чегемом и Багдадом.

 

Твой отец и брат тому виной,

Что легла меж нами даль такая.

Дверь твоя закрыта предо мной,

Как пред грешником – ворота рая.

 

1890

 

ЖАЛОБА

 

Я любила бедного джигита,

Но моя кичливая родня

На мою любовь была сердита,

За него не отдала меня.

 

Темными становятся вершины,
Если нет ни солнца, ни луны:

Те, кто не поймет моей кручины,
Точно так же помыслом темны.

 

Люди, что вы сделали со мною,

Как мне быть, как справиться с бедой?

Против воли стала я женою
Старика с седою бородой!

 

О моих слезах замолкла повесть,

И под гнетом ропот мой затих.

Дни мои теперь черней, чем совесть

Черных притеснителей моих.

 

Я познала все на свете грозы,

Всю неправду, всю тоску земли.
Если б я лила на камень слезы,

То они бы камень тот прожгли.

 

Ночью просыпалась я в тревоге,
Будто бить меня хотят плетьми,
Утро я встречала на пороге

В страхе перед миром и людьми.

 

Никого не трогали в округе

Робкой жалобы моей слова,

Только в тишине ночной в испуге
Отвечала мне порой сова.

 

Годы шли, меня в печали старя.
Все прошло, не стало прежних сил.
Я была скотиной на базаре:

Этот продал, тот меня купил.