Телевикторина

КЯЗИМ: судьбы слово 


Вспоминает Токай Хуламханов [*]

Бекки, отца Кязима, Абаевы и Сюйюнчевы дважды продавали. Случилось это так. Чёпе Сюйюнчев в местечке «Чубур Дуркула» убил одного из представителей княжеского рода Абаевых и поэтому был должен заплатить за кровь двумя холопскими фамилиями – ими стали Мечиевы и Доттуевы. После того как холопы прослужили им год, Абаевы вернули их Сюйюнчевым, которые возместили такой переход участком пахотной земли на участке «Дибиргиле». Но Мусос Абаев очень хотел, чтобы Бекки Мечиев вернулся к нему, так как он был признанным кузнецом. Он приехал в Безенги к Бекки и предложил ему вернуться в Балкарское ущелье.

– Ты продал меня Сюйюнчевым,– ответил Бекки.– Я здесь женился на девушке из Хулама из фамилии Аппоевых. Теперь Сюйюнчевы определили меня кузнецом в Безенги, платят за мой труд. Что мне делать? Разорваться на куски?

Абаев молча снял узду с коня, затянул ею шею Бекки и пустил его впереди лошади. Увидев это, один из смелых безенгиевских парней Житчау Шаваев подбежал и разрезал узду.

У Бекки была многодетная семья: сыновья – Кязим, Кашто, Гитче и дочери – Хура, Быслимат, Дарина, Алимат и Абуш. Неимоверно трудно было бедному и зависимому от всех Бекки содержать семью из десяти человек. Он брался за любой труд, не знал отдыха. И здоровьем Бог его не обделил. Когда он задумался над будущим своих детей, то рассудил так: «Все мои дети здоровы, поэтому смогут прокормить себя физическим трудом. Один Кязим хром. Значит, надо обучить его тому, что умею сам». Глядя на отца, мальчик учился кузнечному делу, а потом совершенствовал свои навыки у мастера из Жемталы. Одновременно он обучался и арабской грамоте.

Вернувшись домой, он решил поставить свою кузницу отдельно от отца – место выбрал на склоне горы, для чего немало земли пришлось ему убрать. Кязим никогда не брал плату за свой труд у бедных. Когда выдавался свободный день, он сам обращался к ним: «Не стесняйтесь, приносите железо, смастерю вам, что нужно». Слова эти я сам слышал неоднократно.

Когда Кязим стал в состоянии содержать семью, он женился на Канитат Шаваевой. У них было восемь мальчиков: Мухаммат, Ахмат, Асхад, Сагид, Сагидуллах, Хамзат, Хабибуллах и Хажар. Дочерей звали Хадижат, Айшат, Хафисат, Шапий и Маймунат, Саудат.

 

*  *  *

Узкая тропинка вьется по краю горного склона. На ней труд­но разминуться и двум всадникам. Все круче становится подъем, по­ворот, еще несколько, и взору от­крывается примостившийся на одном из хребтов древний аул Шики. Сакли, как пчелиные соты, ступеньками встают одна над другой. Их узкие, похожие на бойницы окна, обращены в сторону су­рового Дых-Тау.

А вот и двухэтажная сакля, где жила семья Мечиевых. Внешне она ничуть не отличается от других. Такая же плоская крыша, которая поросла огрубевшей от постоянных горных ветров травой. Семья Мечиевых жила на верхнем этаже. Внизу находились овчарня, комната, к ней примыкала маленькая библиотека Кязима. На неровных стенах набито несколько полок, где когда-то стояли тома сочинений выдающихся писателей Арабского Востока и Закавказья – Фирдоуси, Низами, Физули, Навои. Над дверью библиотеки – пролом для фонаря, освещающего и соседнюю комнату. Кязим был слишком ограничен в средствах, чтобы позволить себе купить два фонаря…

Живой, с черными, как уголь глазами, которые могли быть то лукавыми, то удивительно нежными. Таким остался Кязим в памяти своих земляков. Через десятки лет пронесли они воспоминания не только о больших событиях, но даже о мелочах, которые так или иначе связаны с именем и жизнью Кязима [*].

*  *  *

В то время в Безенги жил Чёпеллеу-эфенди Бозиев (Бёзюланы), у которого была уникальная по тем временам библиотека. Чёпеллеу учился во Владикавказе, в Каире, был разносторонне обра­зованным человеком. Он защищал инте­ресы беднейших слоев горского крестьянства, проповедовал идеи равноправия и просве­щения. Чёпеллеу-эфенди ввел Кязима Мечиева в мир светских книг. С его помощью Кязим познакомился с поэзией Навои, Физули, со «Сказанием о Зухре и Тахире», с философскими сочи­нениями аль-Бируни. Чёпеллеу увлекался естественными науками, медициной, лечил людей, и Кязим не раз был свидетелем ярост­ных схваток учителя с муллами, усматривавшими в его действиях противодействия Корану.

Под влиянием Чёпеллеу Кязим стал задумываться над коренны­ми вопросами жизни, сочинять стихи о том, что происходило в жиз­ни, рядом с ним, в духе народных песен. Его стихотворение-песня о трагической гибели односельчанина Жантемира Ахкобекова, по­гибшего в схватке с угонщиками скота на Безенгийском перевале, становится популярным не только в Хуламо-Безенгийском ущелье, но и во всем Чегеме. В этом стихотворении Кязим обнаружил ве­ликий дар слова, что и было сразу замечено знающими толк в песнях земляками поэта. Его стали называть Кязим-назмучу. К нему стали приходить из всех ущелий Балкарии с просьбами сочинить песню по тому или иному случаю [*].

А. Теппеев

 

*  *  *

…После учебы Кязим возвращается в Шики. Уже в молодые годы у него был весомый автори­тет. Любовь к книгам, трудолюбие, не увязы­ваемая с возрастом мудрость, обаяние и при­родное благородство – это и многое другое выдавали в нем значительную личность и ле­пили его имя. И, естественно, после заверше­ния учебы к нему из разных сел стали прихо­дить посланники с просьбой быть у них муллой. Он отказал всем. Неизвестно, как люди восприняли его отказ, как его объясняли се­бе, – известно только, что в должности муллы он никогда не служил. Он не пошел в мечеть, а вернулся в кузницу.

Конечно, всю жизнь он выполнял обязанно­сти, накладываемые духовным званием, но не по долгу официальной службы. Какой была реакция отца? Недоумение, несогласие, гнев? Ради того, чтобы хромой от рождения сын мог жить безбедно, зарабатывая на хлеб не в куз­нице, отец, как бы это ни было трудно, платил за его обучение. Во имя чего? Какими словами Кязим обос­новывал свое решение не служить в мечети? [*]

Р. Кучмезова

 

Вспоминает Токай Хуламханов [**]

Кязим много сил приложил, чтобы искоренить жестокие обычаи тех лет. К примеру, если юноша не мог заплатить калым, он не имел права жениться на любимой девушке. И наоборот, если девушка не имела возможности одарить подарками родственников мужа, она оставалась одинокой. Богатые же, несмотря даже на преклонный возраст, могли жениться на любой приглянувшейся девушке. Чувства никого не интересовали, людей, как и скотину, отдавали за деньги. Подобное встречалось на каждом шагу. В этих случаях Кязим говорил беднякам, выдающим дочерей замуж: «Ваше требование калыма равносильно предложению содрать кожу с одной руки и надеть ее, как перчатку, на другую. Если дочери нравится парень, дайте молодым возможность совершить некях и создать семью». Свои раздумья по этому поводу поэт отразил в ставшем широко известном стихотворении «Жалоба девушки», написанном в 1898 году.

Не принимал поэт и обычай, согласно которому дорогая одежда усопшего отдавалась мулле, обмывавшему тело. Но откуда взяться дорогим вещам у бедняка? Поэтому, когда умирал бедняк, многие из мулл не обмывали их. Когда Кязим становился свидетелем подобного, сильно гневался: «У несчастного не было хорошей одежды, он не ел досыта, жил страдая, а вы хотите и после смерти обделить его вдову и детей!». И сам занимался омовением усопшего.

По словам самого Кязима, первым его стихотворением было «Къара кюнле» («Черные дни»). Богачи запретили его рассказывать. Стихотворение «Открытое слово» было написано в 1900 году. «Орел стремится к высоте, / Человек без совести – ко лжи», – утверждал в нем поэт.

…Как-то моя родственница Гижинай Текеева (вдова с пятью детьми – дочерьми и маленьким сыном), погрузив на ишака уголь и положив на плечи старую косу, попросила меня сопровождать ее в Шики к Кязиму – шла она к нему, чтобы он смастерил ей серпы.

Когда мы подошли к кузнице Кязима, Гижинай, застеснявшись, попросила меня сказать Кязиму о своей просьбе.

Увидев меня, тот спросил:

– А ты, сирота, зачем пришел?

Узнав, что я пришел не один, Кязим обратился к находившемуся вместе с ним в кузне Бешли Гаеву, которому что-то ковал:

– Ты шикинец, можешь подождать, а этой бедной женщине, которой надо кормить пятерых сирот, да и еще с провожатым сиротой, предстоит дальняя дорога. Я должен выполнить ее работу раньше.


И сразу стал ковать для Гижинай серп. А мне сказал:

– Сходи, сынок, за водой, надо наполнить корыто.


Когда я вернулся с речки, Кязим мне опять дал поручение:

– А теперь раздувай меха.


Я с радостью выполнял все его поручения. Работая, поэт читал свои стихи, и сказанное им находило отклик в душах слушавших.


Вспоминается и такой эпизод. В Шики шла веселая свадьба, женился Гиргока Хочуев. Шашлыки делали из целых баранов. Когда они были готовы и разложены перед стариками, Кязим позвал одного из тех, кто их готовил.


– Вы поставили перед нами это угощение, уважая нашу старость. Таков обычай. Но другие, особенно дети, не должны стоять в стороне и смотреть, как мы одни насыщаемся. Поэтому разделите шашлыки между всеми, чтобы каждый мог радоваться свадьбе, разделив изобилие хозяев.


Слово Кязима было выполнено беспрекословно.

 

ЗАЯВЛЕНИЕ [*]

жителя Безенгиевского общества

2-го участка Нальчикского округа Казима Мечуева

 

Представляя при сем на распоряжение Вашего Высокоблагородия приговор за № 14 [**], выданный мне Безенгиевским обществом об увольнении меня в город Мекку на паломничество, имею честь покорнейше просить Ваше Высокоблагородие сделать распоряжение о выдаче мне свидетельства о неимении препятствий к увольнению меня в город Мекку сроком на 6 месяцев, в чем подписуюсь своеручно по-арабски – Казим Мечуев.

 

22 декабря 1903 года. Общество Безенгиевское.

 


На обороте заявления приписано: «Мужчина росту среднего; волосы, брови черные; лицо чистое; глаза карие; нос, рот и подбородок обыкновенные. Особые приметы: на голове – продольный шрам, на левую ногу хромой».

 

Канцелярия начальника Терской области.

Начальнику Нальчикского округа[***]

28 мая 1904 г.

 

Канцелярия уведомляет Ваше Высокоблагородие для зависящих распоряжений, что 5 и 6 сего мая выпущены из Батумской морской врачебно-наблюдательной станции для следования на родину возвратившиеся из Мекки паломники, жители вверенного Вам округа:

…сел. Безенгиевского: Казимъ Мачуевъ.


Описание: 01160011a

 

Описание: 01160014a

 


Рассказывает Балдат Шаваева [*]

В Шики я родилась и Кязима знала с самых малых лет. В нашем доме долгое время хранился конверт, а в нем мечиевские послания из Мекки. Конверт один, а посланий несколько – всем членам семьи. У многих наших односельчан были послания Кязима, написанные им на святой земле. А у детей его – сыновей и дочерей – в письмах этих были и стихи. Из Мекки он привез четки, раздал их каждому, кто читал Коран. Родители рассказывали, что по возвращении Кязима во всем селе был праздник большой – резали баранов, радовались, обнимались, хаджи славили. Мне Кязим подарил блестящие четки и Коран, который я читала, изучив арабские буквы.

Кязим в Мекку ездил несколько раз. Это было очень дорого, но у кого Коран есть, у того и деньги будут. Ездил, и живой возвращался, а вот наш сосед с ним поехал, да там и остался, умер.

Каким он был? Никогда не сердился, ни с кем не ссорился. Мирил спорящих, причем так быстро и убедительно добивался примирения, что многие удивлялись, почему они сами не дошли до такого простого решения. Ему доверяли все без исключения. Он был по-настоящему святым человеком. Все люди ему были близки, ни для кого он не делал исключения, денег за советы не брал. Жили Мечиевы бедно, но дружно. В кузне его было тепло, и часто оттуда доносился смех молодых ребят, которые заходили помочь старику, тянулись к нему. Он им читал свои стихи, рассказывал о путешествии в Мекку, о том, что сам пережил и видел.

 

ЗАЯВЛЕНИЕ [**]

жителя Безенгиевского общества X. Казима Мечуева

 

Представляя при сем увольнительный приговор за № 26, выданный мне Безенгиевским обществом об увольнении меня в город Мекку на паломничество, имею честь покорнейше просить Ваше Высокоблагородие выдать мне свидетельство на получение из канцелярии начальника Терской области шестимесячного заграничного паспорта в Турцию.

Проситель Х. К а з и м М е ч у е в

15 марта 1906 года. Безенги.


Описание: 01160013a


*  *  *

…Кязим Мечиев предпринимает решительный, муже­ственный шаг: уже в зрелом возрасте, на скудные средства, он вновь отправляется в страны мусульманского Востока – те­перь уже с четкой целью углубить свои познания, увидеть, что делается в мире за пределами ущелья и, возможно, пополнить шикинскую «каменную библиотеку» новыми книгами.

В своих скитаниях по арабскому и тюркскому миру он посетил Шам (Дамаск), Багдад, Каир, Стамбул, слушал лекции в знамени­том медресе омейядов в Шаме, в каирском университете. Он стран­ствовал в пустыне с посохом в руке, коротал ночи с крестьянами в поле и сравнивал их жизнь с жизнью простых людей родного ущелья. Посещая знаменитые мечети, он восхищался не столько ри­туалом мусульманских служб, сколько мастерством великих зодчих Востока. Кто знает, быть может, именно в этом путешествии и воз­ник замысел нового произведения, зажегся в нем свет Бузжигита, трагического образа зодчего – героя его будущей одноименной по­эмы. Ясно одно: в этот раз Восток открылся перед Кязимом Мечиевым по-новому, теперь он предстал перед ним как перед художни­ком и мыслителем [*].

А. Теппеев

 

Вспоминает Токай Хуламханов [**]

…Это было зимой 1906 года. Меня, тогда десятилетнего мальчишку, отец Жижу Хуламханов взял с собой в Ак-кала – ме­стность, расположенную на южной стороне Безенгийского ущелья. Здесь прижались к скалам сделанные из плетня са­райчики под земляными крышами. В них содержали скот бедняки-безенгиевцы. Они ежедневно приходили сюда кормить его, совершая трехки­лометровый путь из селения.

Как сейчас помню, стояло ясное морозное утро. Февральское солнце искрилось в ослепительных снежных вершинах. В чистом голубом небе не было ни облачка. Казалось, вся природа радовалась ясному дню. И только группа пожилых мужчин в оборванных бешметах, понуро си­девших около своих жалких коров­ников, унылым видом нарушала кар­тину ликующей природы. Это были бывшие крепостные-бедняки Билял, Карто, Чепе, Чыгыр, Асланбий, Бияслан, Зекерия Чочаевы, Жижу Хуламханов, Бекмурза, Чекали, Чютюй, Тяниш Жазыкоевы и еще несколько человек. Они только что покормили остатками сена своих худых коров и – в который раз! – делились между собой невеселыми мыслями, с завистью посматривая на северные склоны, где раскину­лись плодородные сенокосные земли.

Дело в том, что совсем недавно эти угодья были общественными. За годы пользования крестьяне тщательно очистили их от камней и кустарников, огородили каменным забором и получали хорошее сено. Но князья Сюйюнчевы захватили эти богатые сенокосы, и безенгиевцы вынуждены были косить травы над обрывами и по краям ущелья.

Но и этих труднодоступных участков было мало, кормов не хвата­ло, жить приходилось тяжело. Обо всем этом толковали между собой бедняки в то утро.

В это время верхом на коне показался Кязим Мечиев. Он ехал из местности Кажирги-сырт. На нем была мохнатая старая папаха, бешмет, открытый на груди и затянутый полотенцем. Его длинная палка, на которую он опирался при ходьбе, лежала поперек седла. Увидев Мечиева, крестьяне оживились, зная, что он обязательно подъедет к ним. Так оно и случилось. Кязим повернул с дороги, и Бияслан Чочаев пошел ему навстречу, помог сойти с коня.

Пожав каждому руку, Кязим внимательно посмотрел на лица крестьян и спросил:

– Что не веселы, о чем печали­тесь?

– А чему нам радоваться? – ответил мой отец Жижу. – Вот смотрим на сенокосные земли, которые отня­ли у нас таубии Сюйюнчевы, и сердце кровью обливается.


Опустив голову, Кязим задумал­ся.

– Что нового в мире? Расскажи, Кязим, – попросил Билял Чочаев.

– Новостей много, да они до нас поздно доходят.


Говоря это, он бережно вытащил из-за пазухи старую, обтрепанную по краям газету. Видно было, что она побывала во многих руках.

– Эта газета отпечатана в Кры­му на татарском языке, – сказал Кязим. – В ней рассказано, как прошлой зимой в Петрограде бедные люди толпой пошли к царю, чтобы он помог им в нужде, потому что дальше так жить было им невмого­ту.


– Ну и что, помог им царь? – нетерпеливо спросил Бекмурза Жазикоев.

– Царь – палач. Он приказал стрелять в них. Было убито много невинных мужчин, женщин и детей, площадь усеяли трупы, обагрили кровью, – взволнованно, со слезами на глазах сказал Кязим. – Но ни­чего. Посмотрите на Тебень-Чегет. На этой поляне росла густая трава, осенью ее скосили. Весной выби­лась новая зелень. Так и вместо убитых встанут новые. И их будет больше, чем травинок на Тебень-Чегете. Придет время – мы тоже будем хозяевами своей земли.


Кязим указал на меня и добавил:

– Если мы не доживем до это­го дня, то наши дети дождутся свет­лого времени.

Так закончил свою беседу Кязим. Потом он попрощался со всеми и уехал в Шики.

Посмотрев ему вслед, Билял Чочаев сказал:

– Кязим многое знает, потому-то так уверен, что придет свободная жизнь. Недаром старшина запрещает ему бывать на аульских сходах.

 

*  *  *

В 1909 году в Темир-Хан-Шуре (Дагестан) вышла книга, ставшая первым печатным изданием на бал­карском языке с арабским алфавитом, она же – первая книга Кязима Мечиева. Ее название «Китап муршид анниса» – «Наставление женщи­нам»; балкарское название «Къылыкъ китап» – «Книга по эти­ке». Вошли в книгу одноименное прозаическое произведение Локмана-хаджи Асанова [*] и поэма Кязима Мечиева «Ийман-ислам».

Объем книги – 42 страницы на аджаме; деятельное участие в ее подготовке принимал шейх Сулеймен Чабдар, редактировавший и правивший авторские тексты. Как указывается в выходных данных, книга издана на средства «Лукман Асани из Балкарии». Переписчик книги – известный катиб Газимухаммед сын Мухумедали из Уриба (1858–1942), участвовавший в составлении, пере­писке книг, изданных в типографии М. Мавраева.

Книга «Къылыкъ китап» имела удачное название, кото­рое впоследствии было перенято ку­мыкскими учеными. Так, Абусуфьяном Акаевым в 1914 году была издана книга под таким же названием, в четырех частях которой пред­ставлены различные морально-этиче­ские каноны ислама. А. Акаев также перенял художественный прием Кязима Мечиева – изложение канонов ислама через поэтическую речь, как весьма привлекательную для читателя[**].

Т. Биттирова


Описание: араб

Страницы книги «Ийман-Ислам»


Описание: 02200034a

 


Рассказывает Тахир-хаджи Атмурзаев [*]


После учебы в Бухаре я побывал во многих балкарских селениях, расспрашивал стариков, узнавал, как, каким путем они совершали хадж, кто руководил его организацией. По их рассказам, Кязим в хадже был три раза. Слышал я, что и отец его был хаджи.

До сих пор в некоторых наших селениях имамы читают молитвы, переведенные Кязимом на балкарский язык, но записанные арабскими буквами. Это не Коран, а как бы биография Мухаммеда. В Тырныаузе живет бывший имам Будаев, который рассказывал, что его отец, услышав о Кязиме, поехал к нему в аул, чтобы научиться арабскому языку, другим наукам. Кязим ему ответил, что не сможет его научить на арабском языке точным предметам, так как сам их не знает. Он переводил стихи. Без сомнения, он являлся просветителем. Когда в народе возникали какие-то ситуации, которые не находили достойного ответа, обращались к Кязиму. Он писал стихи, в каждом из которых – его талант и душа. Такое впечатление, что он получил всестороннее образование, окончив академию, не меньше. Я очень часто обращаюсь к его строчкам, многие цитирую. Стихи его – о вечном, они не могут устареть. Вспомним, что писал Кязим: человек с рождения расположен к вере; независимо от того, кто он – мусульманин, христианин, иудей, должен служить Богу, верить в Бога. Мы и сегодня не можем сказать лучше. Кязим – наш путеводитель, его слово значимо для каждого балкарца, оно будет звучать, пока звучит язык наш. Этому нет цены.

 

Вспоминает Токай Хуламханов [**]

В 1910 году Безенги постигла эпидемия холеры. Многие сельчане умерли. Потерял и я своих родителей. Кязим сам совершил омовение моего отца, сам хоронил. Когда его опускали в могилу, он сказал:

– Да, мой добрый друг, расстаемся. Ты не видел в этом мире ничего хорошего, пусть земля тебе будет пухом.

От холеры в день в селе умирало до двадцати человек. Но Кязим, собирая людей, каждого хоронил достойно, не нарушая обрядов. А у Сюйюнчевых от холеры тогда никто не умер, так как им помогали доктора. Кязим тогда сказал Далхату Сюйюнчеву: «Вы бережете себя, а о народе не думаете». Князь не только не устыдился этих слов, но и нагло бросил в ответ: «Не бойтесь, конца вам не будет».

Жизнь хуламобезенгиевцев была нелегкой, но особенно тяжело приходилось беднякам поселка Тотур, где малоземелье стало главной проблемой и могло привести к народному гневу. Шакмановы и Сюйюнчевы, видя это, решили выйти из положения, натравив оба общества друг на друга. Хуламцам Шакмановы сказали: «В том, что вам не хватает земли, виноваты безенгиевцы. Они присвоили принадлежащий вам участок Кириут. Даже речку, которая оттуда вытекает, они направляют в Черек, лишь бы вам вода не досталась. Вы должны забрать у безенгиевцев земли ваших предков».

В свою очередь, Сюйюнчевы говорили безенгиевцам: «Хуламцы хотят отобрать у вас Кириут, как отобрали ранее ваши земли ниже по ущелью – Келле, Тахтала, Хумалан, Гижги-сырт».

Достойные люди ущелья – Кязим, Батырбек Датчиев, Туалыко и Кулак Чочаевы, Шиштай Чапаев, Сафар и Хажимырза Деппуевы, Гитче, Сюлемен, Огурлу Холамхановы, Жюнюс Махиев, Чаммай и Жютю Гуртуевы, Чёпеллеу Бозиев, Махай, Мата, Хажимурат Ольмезовы, Исхак-хажи Созаев, Бачай Кучменов, Зулкарней Аппаев – поняли замыслы князей и старались предотвратить междоусобицу.

Тогда Сюйюнчевы и Шакмановы начали спешно продавать свои земли состоятельным узденям. Кроме того, они старались внести раскол между зависимыми в прошлом сословиями, какими являлись уздени и кулы. Так, в Хуламе Шакмановы подговорили близких себе узденей собрать представителей своих фамилий и дать клятву о недопущении браков между ними и кулами. А Сюйюнчевы в Безенги для этого использовали факт женитьбы кулов Зубейира и Адилгерия Холаевых на девушках-узденках – дочерях Битока Рахаева и Тежа Аттоева, натравливая узденей и кулов друг на друга.

В те смутные времена Кязим не раз, собирая вокруг себя людей, говорил: «Бедняки Хулама с трудом находят воду для питья и орошения полей. А с участка Безенги – Мылдышхы вода льется прямо в Черек. Мы этой водой почти не пользуемся, почему не отдать ее Хуламу? Почему мы воюем друг с другом, вместо того, чтобы бороться с врагом, который использует наше бедственное положение против нас? Если парень и девушка любят друг друга, мы не должны им противодействовать. Каждый рожден радоваться жизни, она дана для счастья. Аллах не знает слов «уздень» и «кул», а знает слово «человек».

Благодаря Кязиму и его сподвижникам бедняки этих селений не стали враждовать. Кязим также принял участие в улаживании разногласий между двумя семьями в Безенги, в результате чего в селе были сыграны веселые свадьбы.

 

ПРИГОВОР № 4[*] 

1915 года, февраля 14 дня

 

Мы, нижеподписавшиеся выборные Безенгиевского общества 2-го участка Нальчикского округа Терской области… на обще­ственном сборе из числа 30 выборных в числе 23 человек… слушали циркулярное предписание… об организации в нашем обществе комитета по оказанию помощи больным и раненым воинам.

Обсуждая настоящий вопрос и принимая во внимание, что в настоящее тяжелое время действительно необходима материальная помощь дорогим защитникам нашего любимого отечества, проливающим кровь и кладущим жизни свои на поле брани, защищая целостность и неприкосновенность нашего великого государства, мы с общего и непринужденного согласия нашего постановили:

Образовать… Комитет Безенгиевского общества по оказанию помощи больным и раненым воинам.

Членами его избрать… Х. Казима Мечуева


Описание: 01160018


Описание: 01160019a

 

 

 

Вспоминает Токай Хуламханов [*]

В мае 1916 года несколько абреков из Сванетии прошли через перевал в Безенги и угнали скот более чем двадцати хозяйств. В те дни многие безенгиевцы и шикинцы предлагали всем миром напасть на Сванетию, на что Кязим неустанно повторял:

– Нельзя всех сванов считать врагами из-за кучки воров и грабителей. У каждого народа есть люди, готовые поживиться за чужой счет. Именно они угнали наш скот. Поэтому мы не должны всех грузин считать врагами. Враг тот, кто приносит народу несчастье.

Через десять дней после того, как бандиты из Сванетии угнали скот, из Чегема в Безенги приехали пять всадников. Они рассказали безенгиевцам:

– Сваны задержали на мосте Мужал абреков, угнавших ваш скот, и прислали десять человек для примирения в Чегем. Чтобы вы поверили им, они пригнали одного белого коня (владельцем которого был Зуха Боттаев) и одного красного мула (он принадлежал Зашико Боттаеву). Они говорят, пусть безенгиевцы заберут свой скот, который содержится рядом с мостом.

Тогда Кязим сказал собравшимся:

– Видите, я был прав. Сваны – хороший народ. Они нам не враги, а друзья.


Но тут вступил в разговор Даулет Сюйюнчев:

– Кязим, прикуси свой язык! Если ты не угомонишься по-хорошему, будет тебе плохо. Сваны устроили набег, угнали весь скот, а теперь обманом хотят заполучить и людей, а он уговаривает нас жить с ними в мире! Кязим, зачем морочишь людям голову?


Но последнее слово тем не менее осталось за Кязимом, он смог убедить горячие головы пойти на мировую.

Когда несколько человек, избранных обществом, доехали на конях до Булунгу, люди из Сванетии присоединились к нам. Подоспели и посланцы Чегема. Когда путники добрались до поселка Мужал, то увидели там угнанный скот.


Сваны говорили: «Мы вам не враги. Ваши враги, как и наши, – нечестные люди, грабители. Мы отобрали у них ваш скот и возвращаем его вам. Народ хочет жить с вами в мире»text-align: justify;/p.


Правда, раздался и такой голос:

– В давние времена балкарский абрек Джуртубай Атаев ограбил нашу церковь, забрав с собой изображение золотой рыбы. С тех пор у нас уменьшился и достаток. Пока вы не вернете нашу золотую рыбу, и ваш скот, и вы сами останетесь здесь.


Но большинство собравшихся прервало его. Сваны устроили для безенгиевцев богатое угощение, а потом проводили как братьев. Старшие выслали меня и Зуту, сына Жашау Холамханова, вперед, чтобы мы сообщили безенгиевцам добрую новость.

Еще до рассвета мы выехали из Мужала и к вечеру добрались до пастбища Эки Агъач Ара, где был овечий стан. Переночевали там, а утром уже были в Безенги. Нас встречали, как дорогих гостей, – люди собрались возле мечети. Услышав, что отары в дороге, и через два-три дня их пригонят, обрадовались, многие говорили: «Кязим был прав. Ум его подобен океану».

Об этих событиях Кязим сочинил большое стихотворение. Часть его я слышал от Узейира Датчиева, который в свою очередь слышал его от своего отца.

 

Рассказывает Хамид Анаев [*]

Кязим был хром от рожде­ния, но ловок, стремителен. Быва­ло, в шутку погонится за маль­чишкой, догонит и похвалит того, кто быстро бегает. И очень умен был: книг много читал, к людям хорошо относился. Если узнавал о чьем-нибудь постыдном поступ­ке, то сильно огорчался.

В беде он всегда приходил че­ловеку на выручку. Помню страш­ный для балкарцев голодный 1916 год. Насколько дней в ущелье свирепствовала снежная буря. На берегу Черека гулко дрожала земля. Речная вода с чудовищной силой бросала валу­ны друг на друга. В этот несчаст­ный год много погибло скота, люди умирали от голода. Так вымерла вся семья Солтана Бийнегерова.

В тот год почти не гас огонь в кузнице Кязима. Он много работал и почти все отдавал нуждающимся. Редкое сердце было у этого человека. В кузнице у него часто проходили сходки. Помню, рассказывал он, что в России народ поднялся против своих таубиев, хочет установить свою власть. А это не понравилось бию Сюйюнчеву…

 

Рассказывает Арубат Хочиева [**]


...У Кязима была необыкно­венная способность сочинять экспромтом. Во время сходок он часто гово­рил стихами. Его образная, глу­бокая по мысли речь обычно со­провождалась возгласами одобре­ния, которыми аульчане не удо­стаивали ни витиеватого на изрече­ния муллу, ни властного, с зыч­ным голосом бия Сюйюнчева. Эти острые стихи-выступления против местных угнетателей подхваты­вались на лету, становились пого­ворками, изречениями. Ни мул­ла, ни Сюйюнчевы не могли про­стить Кязиму этого… Они запретили Кязиму бывать на общинных схо­дах, его детям закрыли путь в медресе. Когда в России сверши­лась революция, то срочно созва­ли жителей Шики и Безенги, чтобы дать строжайшие настав­ления: «Идет смута, можно легко ошибиться. Никого не слушайте, кроме нас».

А вечером в кузнице Кязима был другой – вольный сход. «Как ты скажешь, так мы и посту­пим», – заверили Мечиева кре­стьяне…

Наша семья жила в Шики по соседству с Мечиевыми. Бывало, придут аульчане к Кязиму и говорят: «Хотим послушать твои стихи». Тот всегда охотно соглашался. Рассядутся люди во дворике, а по аулу уже несется весть: «Сейчас Кязим будет новые стихи читать». Кязим писал о жизни аула, его людях, горе и радости. И для всех это было близко и очень интересно. Я, его соседка, никогда не пропускала таких вечеров. Кязим любил, чтобы женщины – и старые, и молодые – тоже приходили послушать его стихи. Свою жену он обучил грамоте, а когда повзрослели дочери – их тоже. Вы не думайте, что одна я, многие знают стихи Кязима наизусть.

 

Вспоминает Токай Хуламханов [*]

…Вскоре после Февральской революции в сел. Безенги приехали Сафар Деппуев, Умар Холамханов и Мухаммат, сын Кязима, учившийся в Дагестане. Они собрали общий сход крестьян и расска­зали народу, что царь свергнут, но власть пока оста­ется в руках помещиков и таубиев и что при их господ­стве трудящиеся не получат ни свободы, ни земли. Вынеся портрет царя из сельского правления, они тут же, на глазах у людей, порвали его. На сходе выступил Кязим Мечиев. Он призвал односельчан объединиться для борьбы против богачей за землю и волю…

 

Рассказывает Салих Эфендиев [*]

На свободном участке земли возле своей кузни Кязим посадил картошку. Как-то раз, выйдя из кузни, он увидел на участке женщину, выкапывающую клубни. Та ужасно смутилась и стала оправдываться, что, мол, кормить детей нечем и потому она решилась на столь неблаговидный поступок. Попросить же ей было стыдно. Кязим ответил женщине следующими словами: «Это мне должно быть стыдно, что я не вовремя вышел из кузни и помешал тебе. Собери, сколько надо, и накорми детей, мне больно, что из-за меня они могут остаться голодными».

Женщина попросила Кязима никому не говорить о ее поступке, на что старец только улыбнулся: «Мне говорить некому и незачем, забудь и ты». Но именно от этой женщины, потрясенной благородством Мечиева, односельчане узнали об этом эпизоде.

 

Вспоминает Токай Хуламханов [**]

Когда Кязим вернулся с первого съезда Советов Нальчикского округа, он еще активнее стал призывать бедноту Безенги защищать новую жизнь. В Безенги сформировался отряд Красной Армии. Возглавил его сын Кязима – Мухаммат. Кязим и Сафар Деппуев сопровождали этот отряд до Нальчика.

На Базарной площади состоялся митинг. На нем присутствовали Магомет Энеев, Ахмат Мусукаев, Хажимурат Асанов, Юсуф Настуев, Келлет Ульбашев, Хажимырза Акаев, Ибрагим Искандеров.

Митинг открыл Магомет Энеев. Он поблагодарил Сафара и Кязима за активное участие в формировании отряда, рассказал о целях его создания. Попросили выступить и Кязима. Вот его слова: «В народе говорят: «Сто работников, один ведомый», а потому подчиняйтесь приказам командиров. Будете мужественны – победите врага. Вернитесь с победой, живыми и здоровыми».

После этого Хажимурат Асанов попросил: «Хажи, прочтите нам стихи». К его просьбе присоединились Магомет Энеев и Ахмат Мусукаев. Кязим прочитал несколько своих стихотворений, а потом произнес строчки, сочиненные тут же:

 

Возьмите в руки оружие,

И отправляйтесь в добрый путь.

Уничтожьте врага,

Достигните благородных целей.

 

Пусть никто не свернет с дороги,

Дело наше правое.

Сила наша непобедимая,

Будущее наше светлое.

 

После этих слов Хажимурат Асанов обнял Кязима, снял с себя русский карабин, патронташ, маузер и, обращаясь к бойцам, сказал: «Стихи Кязима укрепляют нашу веру, окрыляют нас, озаряют наши сердца. Кязим всегда был опорой карахалка. Поэтому я от имени штаба нашей Красной Армии награждаю его этим оружием».

Бойцы бурно зааплодировали. Отряд красноармейцев из Хуламо-Безенгийского ущелья, состоящий из трехсот всадников, во главе с командиром Мухамматом Мечиевым отправился в Кёнделен, где находился штаб формирования.

11 марта 1920 года Красная Армия освободила Нальчик. Как только стало об этом известно, безенгиевские старики во главе с Кязимом приехали в Нальчик, взяв с собой два откормленных быка и 20 баранов для курманлыка. Они поздравили воинов с победой на состоявшемся митинге. Когда командиры узнали, что на митинге Кязим, отец Мухаммата Мечиева, Ахмат Мусукаев, Хажимырза Акаев, Каншау Чеченов, Тут Шуков подошли к нему, но так и не смогли сказать, что его сын погиб за Советскую власть. Однако сердце Кязима было неспокойно. Весть о потере он принял мужественно, но боль прорывалась через его слова, а слезы стояли в его глазах. После митинга я и партизаны Мухажир Гадиев, Сулемен Османов, Хашим Энеев, держа коней за поводья, проводили Кязима до дома, где он квартировал.

В 1921 году, когда мы преследовали банду Аслангерия Шакманова и Ахии Жабоева, я заехал в Безенги. Кязим находился в своей кузнице. Он тепло приветствовал меня. В то время в селе оказался фотограф, запечатлевший Кязима, Магомета Кучменова и меня на фоне кузни. Потом Кязим позвал нас к себе домой и прочитал стихи, посвященные сыну Мухаммату. Жена и дочери Кязима заплакали, и поэт, прервав чтение, начал успокаивать их.

В декабре 1922 года я вернулся из рядов Красной Армии в Безенги, стал работать секретарем партячейки. После этого Кязим стал мне близок не только как родственник, но и как единомышленник. Так как его авторитет в народе был очень высок, мы, коммунисты, опирались на Кязима, особенно в деле ликвидации безграмотности. Он и своих детей первым записал в школу, когда открылись ликбезы, первым пришел на занятия, посвятил свое знаменитое стихотворение «Давайте учиться» этой важной теме. Когда в селении начали проводить радио, многие старики воспротивились, Кязим убеждал их в ошибочности подобной позиции, говоря, что радио – это и знания, и новости.

 

СВЕДЕНИЯ [*]

на служителей религиозного культа в сел. Шики

Балкарского округа

 

Составлены 16 ноября 1928 года

 

Фамилия, имя, отчество – Мечуев Казим-Хажи.

Пол – мужской.

Имущественное положение – середняк.

Социальное положение – середняк.

Был ли подсуден – нет.

Образование – на арабском низшее.

Бывшее сословие – крестьянин.

Семейное положение – женат.

Военное звание – не был.

Где в настоящее время служит – не служит.

Работа и занятие – скотовод.

Является ли членом профсоюза – нет.

Принимал ли активное участие в культе – эфенди.

 

 

СПИСОК [*]

жителей сел. Безенги

 

…№ 75. Мечуев Казим Бекиевич.

Социальное положение – середняк.

Число душ – 7.

 

[02] 1929

 

 

СПИСОК [**]

служителей и организаторов религиозного культа

Балкарского округа

 

…№ 54. Мачуев Казим – Хажи – эфенди с. Шики.

 

04. 05. 1929

 

 

ИЗ ПРОТОКОЛА [***]

заседания комиссии по рассмотрению жалоб лиц,

лишенных избирательных прав

 

…63. Заявление гражданина с. Шики Балкарского округа Мичуева Хазим Бекиевича.
Лишен по ст. 15 п. «м».

Принимая во внимание, что сын Мичуева погиб в Красной Армии и гражданин Мичуев прекратил службу в мечети с 1923 г. и с этого времени занимается общественно полезным трудом (кузнец), гражданина Мичуева в избирательных правах восстановить.

 

28. 09. 1929


Описание: 01160020

 

Рассказывает Ачан Кучменов [*]

Деда Кязима звали Жашар, жену Кязима – Канитат, она была из рода Шаваевых, рода довольно зажиточного. Отца ее звали Магомед, одного дядю – Сукур, другого – Мусса. Сыновей их при Советской власти раскулачили, все отобрали. Вскоре их двоюродный брат, став председателем сельского Совета, выгнал из дома своих родственников.

Мои родители – Харун и Айшат Кучменовы из середняков. Родился я в 1928 году, и Кязим по этому поводу написал стихотворение, которое отдал отцу. В нем нет даты моего рождения, говорится, что я родился во время уборки урожая, а следовательно, осенью.

Бекки, отец Кязима, принимал, по словам самого поэта, участие в хадже. Мой дед Иса участвовал в хадже вместе с самим Кязимом. Помню некоторые из рассказанных Мечиевым историй. Одна из них о том, как он и Иса плыли на пароходе. Почему-то у них на двоих был только один билет, который держал у себя дедушка. Когда перед отплытием началась проверка, Мечиев спрятался, но его заметили и потребовали билет. Тогда он, показывая на свою увечную ногу, сказал: «Вот мой билет». И его оставили на пароходе.


Кязим рассказывал и такой эпизод, вероятнее всего почерпнутый им из книг. Собрались несколько человек в хадж, и среди них оказался вор. Как-то странники остановились на ночлег, все легли отдыхать, только вор исчез. Он отправился по дворам, заглядывал в окна домов. И увидел такую картину – мать успокаивала, как могла, голодных детей, не зная, чем их накормить: в доме не было ни крошки хлеба. Тогда воришка украл в другом дворе барана, зарезал его, а мясо отнес женщине с детьми. Когда он вернулся к месту ночлега, все его стали ругать, говоря, что он нехороший человек, коль и в хадже занимается воровством. На это он ответил им: «Видите на небе тучу? А тень от нее на земле тоже видите? За кем двинется тень от этой тучи, того Бог и признает хорошим человеком». И тень от тучи двинулась только за ним. Все удивились, так как считали себя самыми достойными. Кязим, завершая эту притчу, всегда добавлял: «Надо думать не только о себе, но и о других. Разделять их страдания, облегчать… Бог все видит – оценит и грехи, и добродетели».

Моя старшая сестра Чакира – сноха Кязима, жена его сына Асхада. У нас одна мать, но разные отцы, поэтому у меня с Кязимом двойное родство. Кязим к нам часто заглядывал, подолгу сидел с отцом; в такие моменты они к себе никого не пускали – все, что им было надо, приносил я: мясо, бузу. Они жарили шашлык, нагревали железо и опускали в бузу, разбалтывая ее, чтобы она пенилась. В кузне Кязима тоже всегда было много гостей – все, кто резал скотину, несли ему какую-нибудь часть. Кстати говоря, первым делом он угощал нас, помогавших ему мальчишек, а уж потом ел сам. В его кузне у наковальни была вырыта яма, в которой он и сидел. С правой стороны от ямы имелось окно без стекла. Кязим справлялся в кузне и сам, но и от помощи не отказывался. Как-то я попросил его сделать мне ножик, но он отказался, сказав, что нет железа – судя по всему, боялся, что по малолетству порежусь. Тогда я отломал от отцовской косы кольцо и отнес его Кязиму. Он узнал свою работу, рассмеялся, взял меня на руки. Потом все-таки сделал мне ножик, но не острый, и послал его наточить. А точильный камень, который лежал наполовину в реке, наполовину на берегу, смыло во время оползня, того самого, который почти уничтожил наше селение. Наш дом тоже смыло.

 

Рассказывает Инал Шаваев [*]

Канитат, жена Кязима, – моя родная тетя. Поэтому бывал я в доме Мечиевых довольно часто, выполнял различные поручения – чаще всего отгонял скот: у них были две коровы, овцы; приносил в чайниках воду из речки, закаливал железо…

Канитат запомнил худенькой, невысокого роста, привлекательной на лицо. Была она на редкость гостеприимной, о таких говорят, что их душа раскрыта, распахнута для людей. Гостей встречала радушно, окружала их вниманием, хлопотала, стараясь угостить самым лучшим, что было в доме. Перед войной – мне было тогда лет 12–13 – приезжал к Кязиму Кайсын Кулиев с русскими гостями. Один из них рисовал, и чаще всего для этого выбирал место на крыше кузни: забирался туда с мольбертом и просиживал часами. Как-то Канитат сказала мне: «Иди, зови русского обедать». Я поднялся на крышу кузни, взглянул на рисунок и обомлел – на листе бумаги было мое селение, и оно же простиралось внизу, маленький рисунок вобрал в себя и горы, и сакли, и речку, и небо. По-русски я уже немного говорил, но тут даже дар речи потерял: так потрясло меня мастерство художника.

Стряпала Канитат, кстати, на редкость хорошо. Особенно ей удавался балкарский суп. Вкус ее хычинов до сих пор мною не забыт. Зерно нам привозили из Нальчика, шикинцы меняли его на сыр, масло, мясо. Мука в основном была кукурузная. Славилась Канитат и своей фирменной, говоря нынешним языком, бузой – попробовать мне ее по малолетству не удалось,  но  запомнились  восхищенные  слова  старших.

Сам Кязим был очень добродушный человек, отзывчивый. Помню такой эпизод. Кто-то из зажиточных сельчан принес железо, попросил кузнеца выковать железный зуб для сохи вместо потерянного. Кязим работу выполнил, но отдал ее не заказчику, а какому-то бедняку. На возмущение хозяина ответил спокойно, но твердо: «У тебя железа на пять таких зубьев хватит, принеси – я сразу выкую. Ты же знаешь, кому я отдал – беден, ему детей кормить нечем. Если я ему не помогу, если ты ему не поможешь, на кого несчастному надеяться?..» Хозяину железа стало стыдно за свою жадность, и спор на этом закончился полюбовно.

Кязим, когда просил руки Канитат, написал стихотворение, суть которого в том, что Боги разрешают жениться, а люди нет. Многие были против их брака – неравного сословия фамилии. В селении было около 120 дворов, и почти половина из них – 57 – Шаваевы, а мечиевских только три – трех братьев. И вдруг дочку выдали за Кязима. Бабушка на этот вопрос отвечала примерно так: «Если бы вы в мусоре увидели золото, то разве прошли бы мимо?».

…По моим подсчетам, Кязим женился, когда ему было чуть за двадцать. Мой отец родился в 1885 году. Канитат была старше отца на несколько лет и вышла замуж в четырнадцать, а кое-кто говорит, даже в двенадцать лет. Следовательно, она родилась в начале восьмидесятых годов XIX века. Сам Кязим младше на семь лет, чем говорят люди. Детей у них было много, говорили, что 14, включая и тех, кто умер в младенчестве. Близко я знал Сагида, который родился в 1916 году. Характером он был весь в отца – добрый, отзывчивый, слова от него грубого не услышишь; да и мастер на все руки – сварщик исключительный, в просьбах никому не отказывал, люди его уважали, за глаза называли не по имени, а «сын Кязима». Относительно Асхада, сына Кязима, погибшего в 1942 году с тремя односельчанами, ходили слухи, что их расстреляли бандиты, будто бы за то, что они отказались идти с ними. Нашел их тела пастух.

Мой родной дядя Султанов женился на одной из мечиевских дочерей, той, что умерла при родах, оставив сиротами троих детей – двух сыновей и дочь. В Шики моей учительницей была Галина, жена другого кязимовского сына – Ахмата. Приходилось ей нелегко – балкарцы на русских тогда практически не женились, а уж чтобы семью оставить и связать судьбу с другой женщиной – случай для того времени редчайший. Была Галина обходительной, старалась во всем Канитат угодить. Русскую невестку они, может, и не хотели, но ладили и жили по-человечески.

…Что еще запомнилось? Хуламское сватовство Кязима – выполняя почетное поручение, он приехал в селение. Родители девушки пригласили свата в дом, а он еще во дворе стихами стал говорить, зачем они приехали, с чем приехали. Как тут можно было отказать?!

Остался в памяти и обряд вызывания Кязимом дождя. Видел, и не раз, как он в летние жаркие дни шел к речке с лошадиной головой. Священнодействовал там, зарывал голову, и в этот же день, в крайнем случае – на следующий обязательно шел дождь.

Для нашего селения все, что скажет Кязим, было как своего рода приказ. Он присутствовал на каждом – веселом ли, трагическом – событии, следил за соблюдением обрядов. Были в селении люди не менее образованные, чем Кязим. Например, Идрис Хочуев, он учился, многое знал, но знаниями с людьми не делился, да и сам ими мало пользовался. Кязим признавал, что Идрис грамотнее его, но в то же время осуждал – если ты никому не передаешь то, что знаешь, для чего тогда живешь: поделись и станешь сам богаче. Кязим часто сетовал, что ему не хватает знаний, что книги ему недоступны. Тем не менее, не имея высшего образования, не зная мировой литературы, он своим талантом, который я сравнил бы с пушкинским, сделал для своего народа ничуть не меньше.

 

Продолжает рассказ Зейтун Шаваев[*]

Кязим был одним из самых уважаемых в нашем селении людей. Его честность, порядочность не подвергались сомнению никем, не случайно он считался сельским мировым судьей; и спорщики, кем бы они ни были, никогда не оспаривали принятого им решения. Поражало и то, что он не требовал плату за свой труд – речь в первую очередь шла о неимущих, нуждающихся, потерявших кормильца, людях, кто пользовался его особым вниманием и сочувствием. Как-то вместе с матерью мы зашли в его кузню – надо было заточить кирку. Он, ни слова не говоря, принялся за работу, быстро все исполнил, а от благодарности отказался.

Знаю, что при Советской власти Кязим недолго сидел в тюрьме – преследовали его за веру. Поэта спросили, почему он продолжает делать намаз, ведь новая власть утверждает атеизм, безбожие, следовательно, получается, что Кязим противник Советской власти. Он ответил на эти обвинения будто бы так: «Если я делаю намаз, это вовсе не значит, что я против новой власти. Вера только укрепляет любовь к родине».

 

Вспоминает Токай Хуламханов [*]

В 1932 году Кязим и четыре его сестры были избраны участниками первого съезда ударников труда Кабардино-Балкарской области. Его сестры – Хура (по мужу Жабоева) приехала из Хулама, Дарина (по мужу Чочаева) – из Безенги, Алимат (по мужу Додуева) – из Шики, Абуш (по мужу Мокаева) – из Кашхатау.

В конце тридцатых годов несколько человек, среди которых были Жаша Солтанов, Хамзат Жабоев, Маштай Кадыров, начали преследовать Кязима, утверждая, что он пишет антисоветские стихи. Нелегко пришлось поэту, но он не сломался, не озлобился, продолжал писать стихи, нужные народу. Эти люди, в конце концов, сами попали в яму, которую рыли для Кязима. Оказалось, что во времена белоказаков они помогали контрреволюционерам.

 

Вспоминает Фатимат Шаваева [*]*

Приезд Кязима в наше селение Былым был связан со сватовством Азизы, дочери Езюрмеза Озарукова, с Ногай-хаджи – сыном его товарища по хаджу Мухаммат-хаджи Биттировым. Свое приветствие поэт начал словами:

 

Коня привязываем к золотому обручу,

Пусть будет мир хаджи Ногаю [*].

 

Когда Кязим приехал во второй раз – сватать Азизу, то сочинил про нее песню. И еще раз приезжал Кязим в Былым – за невестой. Свадебный кортеж состоял из сотни всадников. Свадьба длилась три дня и три ночи. Когда невесту увезли в Хулам, Кязим прислал письмо со стихами, где упоминал всех, с кем познакомился во время сватовства. Люди, прочитавшие его стихи, были изумлены: «Только раз он нас видел, а как точно охарактеризовал каждого, откуда он про нас так много знает?».


Помню и такой случай. Сестра моего отца поехала к Кязиму с жалобой на брата: «Мой брат очень увлекается курением и водкой. Помоги справиться с этими бедами». Кязим заставил Тапу поклясться на Коране: «Пока не вырастет у лягушки хвост, а у ишака – рога, пока не пожарится из сливочного масла шашлык, даю клятву не курить, не пить араку». Сестра попросила, чтобы Кязим заставил брата поклясться, что он не будет пить и бузу. На что тот рассмеялся: «Вы хотите, чтобы он умер от жажды?».

 

Рассказывает Абдуллах Чочаев [**]

Наша семья жила в Безенги, а моя бабушка – ее звали Саралым, она была из рода Аппоевых, – в Шики, и мама (Дарина, сестра Кязима Мечиева), раз в неделю, а то и чаще навещала родных. Бабушка умела хорошо готовить, великолепно ткала сукно, причем разных сортов. Из сукна, в свою очередь, делала одежду, которую или продавали, или меняли грузинам на продукты. По тем временам мы жили вовсе не плохо – держали скотину, поэтому не голодали, были одеты и обуты.

Если идти через горы – по прямой, то расстояние между Шики и Безенги километра два. Вижу себя как бы со стороны – держась за подол мамы, стараясь не отстать от нее, мы идем к бабушке. Вот и горное селение, сакля бабушки и невдалеке от нее кязимовская. И он сам на верхнем этаже, делающий намаз. Мы с мамой идем в гости к Кязиму, и я застываю пораженный, видя небывалое для жилища горца зрелище – множество книг на каменных полках. Я тянусь к ним, открываю и, естественно, ничего не могу понять, так как книги сплошь на арабском и татарском языках.

Старик берет меня за руку, гладит по голове, ласково улыбается и обращается не по имени, а с теплотой в голосе произносит: «Сынок». Его бамбуковая палка, необычно легкая и проворная, притягивает мой взор, я тянусь к ней, не понимая, что старик хром и без палки ему трудно стоять. Но Кязим отдает мне палку, опирается одной рукой о стенку, держа увечную ногу на весу, а другой рукой продолжает гладить мои волосы.

Спустя годы я пойму, что так, с любовью, он относился не только ко мне, но и ко всем другим. Ему все люди были милы, все для него равны и значимы. Он желал счастья всем, но сам этого счастья если и имел, то самую малость. И при Советской власти его особо не чтили, и понятно за что – большевиком не был, от религии не отрекся, всегда свое мнение имел и боролся с несправедливостью, от кого бы она ни исходила. А новая власть не приветствовала критику, тем более не любила признавать свои ошибки, куда проще ей было преследовать и наказывать. А ведь мечиевский сын Мухаммат погиб именно за новую власть – помню, после его гибели винтовку сына Кязим подарил моему старшему брату.

Только в конце тридцатых годов прошлого века для Кязима, благодаря стараниям Кайсына Кулиева и Керима Отарова, забрезжил свет внимания – его стали приглашать в Нальчик, приняли в Союз писателей, издали первую книгу. В 1940 году, когда я сразу после службы в армии приехал к сестре в Кашхатау, мы у нее встретились с Кязимом, целую неделю пробыли вместе, о чем только не переговорили! Помню его слова о том, что солнце засветило ему только сейчас, когда его перестали преследовать за веру. Он убеждал меня не отрицать Аллаха, верить в высшее начало и веру эту крепить не столько послушанием, как стремлением к познанию. Он повторял мне раз за разом, что надо учиться, что без знаний человек несчастлив. Знания не могут быть лишними, чего бы они ни касались. Помнится, чем-то я тогда приболел, и старик лечил меня травяными настоями. У Мечиевых многие обладали знахарскими секретами – его старшая сестра была травницей, дочь Хадижат, которая жила в Яникое, тоже.

Дальше наши дороги с Кязимом разошлись. Его семья переехала в Кичмалку, а мы остались. Потом я ушел на фронт, воевал, пока не отправили в ссылку. Свою семью разыскал в Киргизии, где и прожил 36 лет – работал рядовым колхозником в поле, был бригадиром, бухгалтером; в год возвращения находился на учебе, в 1961-м похоронил маму, подзадержался в Киргизии – думал на год-два, оказалось на два десятилетия – вернулись только в 1980-м…

Сын Мечиева – Ахмат, который был женат на русской, жил неподалеку от меня. Он мне рассказывал, что мать недолго пережила отца, ушла тихо и незаметно, как и жила. Рассказывал Ахмат и о том, что отец жаловался – мол, две тетради отослал одному человеку, в Нальчик, а ответа так и не получил. Потом будто стихи эти были напечатаны, да только под другой фамилией. А когда книжку свою первую прочитал, чуть не плакал – стихи его так переделали, что он их не узнал. Мало того, посмел публично отказаться от них, что властью было воспринято с негодованием.

Кем был для нас Кязим? Провидцем, а поэтому имя его и песни его не перестанут звучать, сколько бы лет ни пробежало…

 

Рассказывает Володя Башлоев[*]

Своего отца Татау я плохо помню, он умер в 1935 году, когда я был совсем маленьким. Но знаю, что Кязим приезжал на его похороны. От моей тети Минцом я слышал, что дед наш имел балкарское прозвище Башче, в Шики он приехал из Дагестана после драки из-за девушки. Он был кумыком, имел редкую для наших мест профессию златокузнеца: мастерил кинжалы, украшения из золота и серебра. Заказов у него было предостаточно, так что деньги в доме водились.

Жил он поначалу у Бекки, отца Кязима, работал в его кузнице. Он был очень привязан к Кязиму, который быстро осваивал кузнечные навыки. Кроме того, Майрам (по сведениям Хабалы Башлоева, ее называли Алтынкыз), одна из сестер Бекки, очень нравилась Башче. Почему они сбежали, а не поженились по всем правилам, никто из нас не знает. Может, Бекки и сердился какое-то время, но отношения между молодой семьей Башче и Мечиевыми всегда были хорошими.

Дед поставил свой дом в центре селения, возле чайной. У них росло пятеро детей. Руки у Башче были золотые, например, известно, что он сам сделал фаэтон, а потом продал его коннозаводчикам Трамовым в Нальчике. У него была и тачанка, но он сдал ее в колхоз, как и быков, и амбар, и мелкий скот. Отец мойжителей сел. Безенгиtext-align: justify; до революции работал в сельской администрации, а потом ушел с этого поста. Может, поэтому репрессии не коснулись семьи, хотя в архивах сохранились анонимки 20-х годов именно на Татау, где его почему-то называют князем. Мой дед оказался прозорливым человеком – расставшись с имуществом, сыновей своих Мамишу и Исмаила послал пасти скот. Поэтому понятие «эксплуататор» было к моим предкам никак не применимо.

Кязим заезжал к нам всякий раз, когда возвращался домой из Нальчика. Я помню огромные, как мне тогда казалось, бублики, которые он нам привозил, его хромую ногу и постоянную улыбку на румяном лице. Я просился с ним в горы, и однажды он меня взял с собой. Как мне показалось, мы ехали целый день. По дороге нас зазвали на какой-то кош, где мы ели горячий хлеб, испеченный в золе, и пили айран. До Шики добрались ночью. Сколько времени я там пробыл, не знаю. Помню только, что очаг располагался прямо в полу, а дым от него уходил в отверстие в крыше. Пол был земляной, кроватей не было, спали прямо на кошме. Детей в ауле было много, кто-то из дочерей Кязима за мной присматривал. Может, это была Шапий, которая в 1960 году приезжала на мою свадьбу.

После переезда в Кичмалку Кязим у нас не появлялся. Когда в наше селение пришли фашисты, мне исполнилось десять лет. Мой старший брат Исмаил партизанил, попал в засаду, оказался ранен. Немецкий штаб находился в Зарагиже, откуда Исмаила с товарищем вывезли на берег Черека и расстреляли, а потом сбросили тела в яму. Мы долго искали их, но безрезультатно. Удалось найти только весной, когда снег растаял. У Исмаила осталось пятеро маленьких детей.

Когда немцев выгнали, мы с матерью пошли пешком в Кенже, чтобы узнать о судьбе ее родственников. От нынешнего Затишья до Кенже лежали трупы расстрелянных людей. Моя мать была в ужасе, я и сейчас вижу, как она идет мимо мертвых людей, закрыв лицо руками. К счастью, в Кенже все наши были живы.

В 1944 году балкарцев выселили, и мы ничего не знали друг о друге. А когда они вернулись, бывал у балкарской родни в Шалушке, Герпегеже, Хасанье. Я работал водителем в «Сельхозтехнике», часто возил уголь в Безенги, а в Кара-Су всегда заезжал к Али Мечиеву, отец которого Кашто – старший брат Кязима. Как-то меня послали со стройматериалами в Шики – первый рейс дался с трудом. Я сгрузил щебень и только здесь узнал, что будут восстанавливать саклю Кязима. Стены-то стояли, но крыша провалилась, валялись закопченные потолочные балки, и я сразу вспомнил дымный очаг, возле которого мы ели. В общем, возили мы с Масхутом Махиевым в Шики отсев, щебенку, доски и не сразу узнали, что у нас есть очень близкий и дорогой нам обоим родственник – Кязим. В день открытия музея вместе с Жорой, сыном Локмана, и Абдулом, сыном Исмаила, я был в Шики. Не помню сейчас подробностей этого праздника, но, слушая гостей и общаясь с огромным количеством людей, приехавших отовсюду, счастлив был, что у нас есть общая кровь.

 

Рассказывает Зайнаф Гаева [*]

Сколько лет нет Кязима, а помню его, вижу как живого, бывает, разговариваю с ним, спрашиваю совета. Знала его хорошо, часто виделась – жена его, моя родственница, женщина тихая, спокойная, добрая. Кязим за железные работы денег с сельчан не брал, мало того, все, что ему приносили, другим отдавал. Так жена его ни разу не попрекнула тем, что, помогая людям, он свою семью обделяет.

Добрый мастер был Кязим, да и человек хороший. Всё людей наставлял, говорил о пользе учебы, рассказывал про Коран, как справлять религиозные обряды. Когда собирались намаз делать, становился впереди всех, показывал, как надо.

А еще был человеком общительным, веселым – часто с детьми играл, а те к нему, как ни к кому из взрослых, льнули, вились вокруг, чувствуя добрую и светлую душу. Мальчик был один в селении, разумом обделенный. Кое-кто над ним подсмеивался, ребятишки его задирали, обижали, так Кязим его под свою опеку взял. То конфетами угостит, то по голове погладит, всячески свое теплое отношение выказывал.

Гости в мечиевском доме один другого сменяли. Слушали стихи его, запоминали и с собой увозили. Я его стихи каждый день пою: плохо чувствую – к Кязиму обращаюсь, вспомню прошлую жизнь – его же строчки со мной, радуюсь – опять же они на устах. Жизнь моя долгой была, я три войны пережила, выселение выдержала…

Там, на выселении, и узнала о смерти Кязима, плакала, горевала долго. Как о таком человеке не печалиться – за нас всех он болел, о каждом из нас думал. Забыть такого человека – имя свое забыть.

 


Вспоминает Фатимат Гаева [**]

Я – дочь Айшат, второй из дочерей Кязима. С детства слышала от соседей, знакомых много добрых слов о своем деде. Не раз он качал меня на своих коленях, ласкал и читал стихи. До сих пор помню платье, которое подарили мне дедушка с бабушкой, когда меня, уже пятилетнюю, забирали домой.

Помню и сам переезд в Кичмалку – родительские сборы, долгая дорога на бричках, барак, в котором нам предстояло жить, и слова дедушки, когда ему, как хаджи, предложили занять самую лучшую комнату: «Я ничем не лучше остальных»...

 

Рассказывает Хасан Хавпачев [*]

В другой раз мы с отцом застали Бекмурзу Пачева с одним балкарцем. Отец сказал, что это и есть Кязим Мечиев, который слагает стихи далеко в горах. При этом он показал рукой на хорошо видневшийся Къашха-Тау. До это­го я и не предполагал, что там могут быть селения.

Пока они разговаривали, я смотрел на его доброе лицо и белоснежные зубы, которые виднелись во время разгово­ра.

Хотя мы являемся близ­кими родственниками Уянаевых и неоднократно бывали в Къашха-Тау, по-балкарски гово­рить ни мой отец, ни я так и не научились. По всей веро­ятности, горского языка не знал и Бекмурза. Общим для этих троих во время беседы был кабардинский язык, на ко­тором Мечи-улу и говорил, добавляя свое «сау болсун Тейри», «халаллыкъ», «оугъурлулукъ». Бекмурзу, Кязима и Амирхана приглашали в Нальчик, чтобы записать их новые стихотворе­ния, фольклорные материа­лы. Мне тогда было лет тринадцать.

Мне думается, что Кязим и Бекмурза знали друг друга и до революции. А в тридцатые годы встречались часто. Однажды по просьбе Кязима и Бекмурзы я на шикапшине исполнял мотивы песен «Гапалау», «Солтан-Хамид», «Андемиркан». Они остались очень довольны. Кязим погла­дил даже меня по голове и сказал: «Дахэу уоджэгу, щIалэ цIыкIу» (красиво играешь, мальчик).

Кязим Мечиев учился три года в медресе в кабардинском се­лении Лескен. А Башлоевы, которые проживали в Нижней Жемтале, являлись его родст­венниками по отцу. Кязим, возвращаясь домой в Шики, часто гостил у Башлоевых...

Житель Хасаньи Даут Боттаев вспоминал, что летом 1933 года Бетал Калмыков приезжал к Мечиеву.

– А на каком языке они говорили? – спросил я Дау­та, держа в памяти то, что, находясь в найме у Абаевых в течение пяти лет, Калмыков мог научиться говорить по-балкарски.

– Они говорили на кабардинском языке. Это я хорошо помню.

 

Вспоминает Инал Мусуков [*]

Почему люди шли к нему? Из Чегема, Безенги, Кара-Су, Баксана на осликах, пешком? Чаще с бедой, когда совсем уже плохо. Вот жизнь прожил, а понять не могу, как это у него получалось: человек, уже сломленный, оглушенный – нищетой ли, неправдой ли, человек, уже больной, рядом с ним чувствовал себя необыкновенным, нужным, как будто совсем молодым.

Никогда не узнаешь, что значили для нас песни Кязима. Этого узнать нельзя. Это надо носить в себе, надо жить, согреваясь, выживая благодаря только слову.

 

Вспоминает Шамиль Шаваев [**]

Мы с ребятами раздували меха, когда в кузницу Кязима зашли двое мужчин – помнится, это были Муса Солтанов и житель селения Безенги по имени Байток. Они спешили – надо было перед пахотой заточить плуги. Кязим приступил к работе, начав оттачивать плуг Байтока. В этот момент в кузницу вошел известный в народе певец Гона Шаваев с куском железа под мышкой. Боясь, что новый посетитель опередит его, Муса Солтанов незаметно бросил в огонь железный наконечник плуга. Кязим ничего не сказал, лишь улыбка промелькнула на его лице. Все знали, как он уважал народного певца, а поэтому никак не мог заставить его ждать. Кязим молча вытащил из огня заготовку Мусы, положил туда кусок железа, принесенный Гоной, а самого Солтанова отправил раздувать меха – мол, ребята устали, а у тебя силы на троих хватит: и раздувать, и ковать, и пахать. Работал он в тот день так споро, что и ждать особо никому не пришлось. А мы, дети, получили урок уважения.

 

Вспоминает Аскерби Шортанов [*]

Этого мудрого человека я встре­тил впервые в 1934 году. В Нальчике проходила конференция народных сказителей и поэтов. Их съехалось более ста. Сюда прибыл и Кязим – так просто звали небольшого роста, но крепко сколоченного, широко­плечего старика. На его покрытом глубокими морщинами мужественном лице выделялись живые, по-детски доверчивые глаза. Несмотря на за­метную хромоту, он был силен, мус­кулист, подтянут. Таким он на мно­гие годы сохранился в моей памяти.

Увидев Кязима, не трудно было догадаться, что он прошел нелегкий и долгий жизненный путь, что он – человек труда. Загорелые и жили­стые, словно литые, руки говорили, что он имеет дело с молотом и на­ковальней.

В то время мало кто из нас знал, что этот старик в поношенной чер­кеске из темно-коричневого домотканого сукна – большой балкар­ский поэт. Не знали мы и о том, что он ездил по многим странам Востока, хорошо знал арабский язык.

Кое-кому может показаться, что Кязим Мечиев стал поэтом под влия­нием читанного и виданного вдали от родины – на Ближнем Востоке. В какой-то мере, быть может, это по­могло пробуждению его поэтической яркости, зрелости.

Но не восточный выспренный, цветисто сотканный стих взволновал до самых глубин его душу, всколых­нул его разум, а горестная судьба родного народа, его рыдающие пес­ни, героические сказы и легенды.

Суровые и величественные грома­ды гор Черекского ущелья, нечело­веческая схватка его жителей с ко­варными силами природы, а глав­ное – бесстрашие народа в борьбе за свою свободу, счастье и жизнь – все это не могло не породить поэ­зии эпической мощи. Балкария дол­жна была иметь поэта нартского раз­маха. Таким был Кязим.

 

Вспоминает Оюс Уянаев [*]

Кязим и мой отец были троюродными братьями. Потому наши семьи и в Шики, и в Кичмалке собирались у одного очага. Отец много знал о жизни Кязима, но рано ушел из жизни, а я, что скрывать, не всегда был внимателен к его рассказам. Не зря у нас говорят: «Надежда – на вершине горы, а смерть – на плечах». Не подумайте, что хвалю отца, но не раз слышал от шикинских аксакалов отзывы о нем, как человеке рассудительном и доброжелательном, остром на язык. В восемнадцать лет ушел он добровольцем на Гражданскую войну; в 1940 году, уже из Кичмалки, его призвали в армию. Помню, как моя мама попросила Кязима открыть Коран и узнать, вернутся ли с войны мой отец и его братья. Старик вначале отнекивался, видно, не хотел расстраивать женщину, а потом ответил примерно так: «Увидишь и отца, и брата его…». Так и случилось – с войны живым вернулся мой отец и один из его братьев...

О переезде в Кичмалку велось много споров, имелись разные мнения. Но надо честно сказать: какое-то решение необходимо было принять – постоянные сели буквально замучили, да и земли людям, особенно молодым, заводящим свои семьи, не хватало. Мой дядя Мазан, колхозный парторг, на лошади съездил в Кичмалку, взял образцы почвы, сноп различных трав, потом ходил по дворам, показывая шикинцам и убеждая их, что на новом месте земли плодородные, все будут с урожаем. Но большинство шикинцев по-прежнему сомневалось – оставить могилы предков казалось преступлением. Поэтому нередко по ночам молодые ребята снимали с подготовленных к переезду бричек колеса, прятали их. Переезд затягивался. Начальство нашло верный путь – обратилось к поэту, зная, что люди пойдут за ним. Так и случилось. Отец рассказывал, что когда селению решили дать новое название – Къабакъ, не сохранив прежнее – Кичибалыкъ, Мечиев первым выступил против этого. И все-таки к нему не прислушались – назвали селение Боранлы, да, к счастью, название это, несущее в себе непокой, не прижилось.

Сколько в Кязиме было терпения, мудрости, силы! Он объединял все селение. Женщин, оставшихся без отцов и мужей, братьев и сыновей, утешал и успокаивал, читал зикиры и свои стихи, а мы собирали камень, убирали кукурузу. А когда Кязима не было рядом, сами пели его песни, которые знали все. В осень нашего переезда Кязим выбрал место и для мельницы, и для кузницы, и для кладбища. Одним из первых оказался на нем его сын – в 1942 году среди ночи Асхата забрали, и живым его уже больше никто не видел. Тогда и написал Кязим одно из лучших своих стихотворений «Жарлы бала» («Бедный ребенок»), в котором отразил всю свою боль и отчаяние.

Летом следующего года случилась жесточайшая засуха – месяц дождя нет, второй. Куда идти кичмалкинцам со своей бедой, кого просить о помощи? Власти? Но они с небесной канцелярией не в ладах. Пришли к Кязиму – он и посоветует, и обнадежит, и выручит.

Мы, дети, любили играть рядом с бараком, где жил Кязим. И вовсе не потому, что место было удобное – знали, что, увидя нас, не пожалеет слова ласкового, гостинца щедрого. В один из жарких дней мы играли в песке, когда увидели Кязима, зовущего нас. Примчались тут же, ожидая по привычке конфет или пряников. Но на этот раз в руках Кязима были не сладости, а лошадиный череп, на котором виднелась какая-то синяя надпись. «Дети мои, – сказал старик, – возьмите эту кость и привяжите к камню в речке, да так, чтобы не унесло потоком. Вернетесь, я вам сделаю подарки».

Старшим среди нас был кязимовский внук Узеир Солтанов, он взял череп, и мы помчались на речку. А вскоре небо, на котором до этого не было ни облачка, потемнело, черная туча нависла прямо над Кичмалкой, и из нее полился на землю долгожданный дождь. Сельчане шли к бараку Кязима один за другим и благодарили его.

 

Рассказывает Кязим Мечиев [*]

…Слагать песни я начал давно, лет пятьдесят тому назад. Но тогда я сочинял их по заказу. Ко мне приходили люди как из нашего, так и из других аулов и просили сочинить песню – или о горе, или о радости, – у кого что было. И я сочинял, и песни мои пели на свадьбах и на похоронах. Но тогда я сочинял больше о горе, потому что в те времена сама жизнь горцев была сплошным горем.


…Как-то ко мне пришла женщина, – она была уже на грани безумия от тяжелой, беспросветной жизни и жаловалась мне на то, что ее отдали замуж за ненавистного ей седобородого старика, богатого и жестокого.

Сама же она происходила из бедняцкой семьи и любила храброго, сильного, красивого юношу... Но родители, подчиняясь существовавшим тогда законам, выдали ее за нелюбимого старика и навсегда загубили молодую жизнь.

Когда она мне рассказывала обо всем этом, плакала горькими, неутешными слезами. Вместе с ней плакал и я, а потом написал песню, которую все вы хорошо знаете...

Я никогда не писал таких песен, которые были бы непонятны моему народу. Я всегда старался вкладывать в свои песни содержание и мысли так, чтобы песню каждый из вас мог рассказать своими словами.

 

Рассказывает Рамазан Хапаев [**]

От сестры Кязима родилась моя мать, его сестра моя бабушка. Сам я родился в 1933 году, но вот что интересно – облик Кязима помню хорошо, частенько он заходил в наш дом, радовал меня гостинцами. Впоследствии увлекся его стихами, они стали добрыми спутниками моей жизни. Врезались в память рассказы матери о Мечиеве, его мудрости и доброте, его набожности и душевности, о том, как односельчане собирали для него деньги, чтобы Кязим как один из самых достойных шикинцев совершил хадж, как, уже во времена Советской власти, он защищал людей, которых должны были раскулачивать. Когда он появлялся на улице, многие специально выходили из домов, чтобы лишний раз увидеть Кязима, поздороваться с ним, а уж пройтись с ним рядом считалось за честь.

 

Рассказывает Нюржийхан-хаджи Будаева [*]

Под песни Кязима, которые пела мама, прошло мое детство. Отец мой Хусейн Асланович не раз рассказывал о Кязиме – бывал в его доме, слушал его стихи, сам пробовал писать, благодаря поэту познакомился с теми, кто учился арабскому языку. Будучи сам глубоко верующим человеком, он отдавал должное духовности Кязима, его постоянной тяге к религиозным знаниям. Когда верующих стали притеснять, затаился в себе, глубоко переживал, но по-прежнему держал в доме священные книги. В час выселения тяжело переживал, что не может взять с собой книги, хотел их уничтожить. Сельчане сказали ему: «Эти книги работали для нас твоим языком. Не уничтожай их, а раздай нам. Мы их сохраним». И разобрали по семьям его библиотеку. А потом, когда мы уже жили во Фрунзе, через родственников и знакомых передавали их. Уже вернувшись, отец как-то поехал в Жанхотеко и там нашел несколько своих книг. Через эти книги, которые держал в руках сам поэт, тянется ниточка нашей духовной связи с Кязимом.

…Моего мужа Назира Чапаева, когда он еще был подростком, отец послал из Безенги в Шики – к Кязиму поправить косу. Увидев мальчика, кузнец поинтересовался, кто его прислал, а узнав, наточил косу, но, отдавая, велел передать отцу, что при встрече он его отругает, так как послал сына в дальнюю дорогу с необмотанной косой. Потом Кязим попросил Назира нарвать ему травы, а когда тот исполнил его просьбу, скрутил из этой травы жгут, которым и обмотал косу.

Когда Назир работал в школе Шики, то имел возможность не раз общаться с Кязимом. Вспоминал, каким хлебосольным человеком был Мечиев, хлеб и сыр не убирались с их стола. Кто бы ни зашел, Кязим усаживал его за стол, кормил, выслушивал, расспрашивал, советовал. Вместе с Назиром на рабфаке училась девушка, которую тоже послали в Шики. На ней женился сын Кязима, при этом оставив свою жену и ребенка. Когда женщины решили ее выгнать из селения, Кязим не разрешил: «Не знаю, за что меня, отца, наказал Аллах, и вам не дано знать. А раз так, пусть живут». Женщину эту он не ругал, на нее не косился, ничего не имел против того, что она русская. Ведь Аллах не делит людей по национальностям, для него есть только верующие и неверующие. Единственное, что не разрешал Кязим этой женщине – прикасаться к вещам, используемым при проведении обрядов, так как она не была мусульманкой. Жили они все в одном доме, детей ее он любил ничуть не меньше, чем других внуков.

…Как-то, уже в годы работы Назира в Нальчике, в газете, он шел мимо гостиницы и неожиданно увидел Кязима. Тот настолько обрадовался встрече, что даже слезы выступили на глазах – надо же, не где-нибудь, а в самом Нальчике встретился с безенгиевцем. Оказалось, что Кязима вызвали в столицу республики для записи его стихотворений, и он как раз шел с очередной встречи. Рассказал Кязим, что ездил в Тырныауз, спускался в шахту, где добывают молибден; просят его написать об этом стихи. Встреча та была короткой, но запала Назиру в память, ибо была последней…

Я не была сторонницей переноса мечиевского праха, даже написала письмо в газету, протестуя против этого. На 130-летие Кязима в республику приезжал один казах, который говорил: «У нас был хаджи Кунанбаев, а теперь два хаджи. Мы ими гордимся. Когда я приехал сюда, шел дождь. Но на самом деле это не дождь, это – слезы народа о своем сыне. Хоть прошло много лет, для народа он живой. И мы гордимся, что он лежит в нашей земле». Мне было приятно слышать такие слова, и я была уверена, что там, на чужбине, могила поэта почитаема. Но когда увидела по телевизору, в каком она состоянии, то не отправила письмо в газету и пришла к выводу, что была не права.

 

Вспоминает Ахмат Энеев [*]

Впервые его имя я услышал от своей бабушки, печально певшей:

 

Это говорит хромой Кязим,

Плачут мои глаза постоянно...

 

На мой вопрос, кто такой «хромой Кязим», она ответила, что слово этого человека подобно словам нартов, оно правдиво и величественно. Впоследствии имя Кязима и слово его я постоянно слышал в Гунделене – в доме отца, в Хасанье – в семье матери, у соседей, на улицах, базарах – везде, где собирались люди. «Как сказал Кязим», – с этой присказки начинались ныгыши.

Перед войной, когда я уже учился в четвертом класе, увидел в сельском магазине книгу Кязима «Мое слово», сказал об этом бабушке. И бабушка, которая ни одной копейки не тратила зря, достала из бездонного кармана своего длинного платья несколько медных пятаков. Так книга Кязима пришла в наш дом, под влиянием его стихов окрепло мое желание писать самому. Еще в младших классах я увлекся сочинением стихов, рассказов, сказок. Однажды показал свои творения старшему товарищу, тот посоветовал послать их в газету. Долго раздумывал, наконец, решился. А вскоре произошло настоящее чудо – мои стихи были напечатаны вначале в районной газете «Красный Эльбрус», а потом и в республиканской «Социалист Къабарты-Малкъар». Получил я письмо и от председателя Союза писателей Керима Отарова. Он сообщал, что мои стихи ему приглянулись, приглашал в Нальчик. И вот на летних каникулах, сразу после пионерского лагеря, я поехал на встречу с Керимом Отаровым.

– А я считал, что ты уже взрослый, – сказал Керим, увидев меня, и достал из ящика стола листки с моими записями. – Ты сам написал этот рассказ?– спросил он.

– Да.

– А отец тебе не помогал?

– Нет, никто мне не помогал.


Керим стал расспрашивать, кто мои родители, как я учусь, кем думаю стать в будущем. Напоследок посоветовал не терять связи с Союзом писателей. Я пообещал. И через какое-то время вновь при­ехал в Нальчик, пришел к знакомому кабинету. Открываю двери – и вижу на диване белобородого старика, которому что-то рассказывает Керим. Я растерялся и попытался тихо закрыть дверь. Но Керим уже заметил меня и, широко улыбаясь, сказал: «Заходи, молодой человек, тебе очень повезло – ты пришел к Кязиму».

Когда я услышал, кто этот старик, еще больше растерялся.


Кязим это заметил, позвал меня:

– Здравствуй, сынок. Входи, садись рядом.

Керим рассказал, чей я сын, отметил, что пишу стихи.

– Я знаю его отца, – сказал Кязим.– Будет похожим на него – станет уважаемым человеком.


Взрослые продолжили прерванный моим приходом разговор.

Мое детское сердце было наполнено радостью, я все время поглядывал в сторону Кязима. Запомнились его карие глаза, в которых даже мне, мальчишке, была заметна глубокая печаль, мягкий голос, лоб, покрытый словно вырезанными скульптором морщинами, сильные руки, крепкие мускулы, которые не могла скрыть даже одежда.


В это время Керим кому-то позвонил по телефону, а положив трубку, сказал:

– Зовут в гости в редакцию. Пойдем?

– Как не пойти в гости, – весело ответил Кязим, – может, нас там мясом ягненка угостят?


Он легко поднялся и, почти не опираясь на палку, направился к выходу из кабинета.


Редактор газеты «Социалист Къабарты-Малкъар» Магомет Цораев встретил нас тепло и радушно, расспрашивал о творческих планах, просил сотрудничать с газетой. Видно было, с каким уважением он относится к Кязиму, и отсвет этого уважения пал и на мою скромную персону. А потом редактор дал Кязиму листок бумаги с какими-то стихами и попросил высказать свое мнение о них. Керим привстал, чтобы тоже посмотреть, и в этот момент в кабинете словно вспыхнула молния, ослепив нас на мгновение. Только тогда я понял, что Магомет таким образом отвлек нас, чтобы фотография получилась живой и непосредственной.

На прощание Кязим сказал мне: «Сынок, будем живы, я научу тебя писать стихи». Но нашей новой встрече не суждено было состояться…

 

Рассказывает Сафар Макитов [*]

Известна фотография Кязима, где он стоит возле входа в гостиницу «Нальчик». В момент съемки я находился рядом. Кязим сказал: «Парень, иди сюда, ты ведь тоже стихи пишешь». Мне было не совсем удобно мешать старшим, и я не подошел. В те дни я тоже жил в «Нальчике», по соседству с Кязимом. Он, человек глубоко верующий, совершал по несколько раз в день намаз. Для омовения ему была нужна вода – я брал кувшин, набирал воду, относил ему и уходил. Вот такой была моя первая и последняя встреча с поэтом.

 

Рассказывает Хайбар Боттаев [**]


Что запомнилось о тех годах? Очень немногое, а вместе с тем самое важное. Детская память – она цепкая, выхватывает как будто детали, а со временем понимаешь: главное – в человеке. Помню Мечиева с 1937 года, помню по его отношению ко мне. Он мне имя дал, был как бы крестным отцом. Дело в том, что я сирота – отца раскулачили, меня воспитывала бабушка. Так вот Кязим постоянно опекал меня – то кусочком сахара угостит, то кулечек с леденцами вручит. Конфеты привозили из Нальчика торговцы, в основном евреи, грузины. Привозили также мануфактуру, меняя все это на шерсть. Порой казалось, что старик меня, соседского мальчишку, больше внука жалел.

Скажу честно, было очень приятно ощущать к себе подобное отношение со стороны человека, которого все в селении уважали, чтили, чьи стихи и песни знали наизусть, к слову которого прислушивались. Помогать людям было для Кязима насущной потребностью. Все работы по железу – сохи, косы, подковы – выполнялись им, сохраняли тепло его рук. Но главная, если так можно выразиться, работа души – боли, печали, тревоги селян, тоже проходила через него, неся в себе отпечаток его мысли, ума, слова.

Доброта Кязима не была избирательной, направленной лишь, к примеру, на родных, близких, знакомых. В нашем селении жил один русский старик. Не знаю, откуда он взялся, но помню, что был совсем беспомощный. Как-то он упал прямо на улице и сильно, до крови, расшибся. И первым ему помощь оказал именно Кязим, попросивший нас, ребятишек, позвать своего сына, а когда тот пришел, они вместе отнесли старика к себе домой. Там он его искупал, рану перевязал, а потом и накормил.

Что еще врезалось в память? Как к Кязиму приезжал Кайсын. Они подолгу сидели в кузне или рядом, на пригорке, о чем-то разговаривали, бывало, спорили, но чаще смеялись и радовались, как маленькие дети. Помню, что Мечиев переводил Кайсыну суры из Корана, видел, как Кулиев доил кязимовскую корову. Таких приездов Кайсына в Шики было не один и не два, и все время он останавливался в сакле Кязима.

К Мечиеву приезжали многие, бывало, всадник за всадником спешивались у его кузни, заходили внутрь, оставались на беседу. Кязим при этом, случалось, и работу не прерывал. Кстати говоря, уголь для своей кузни делал он сам, бывало, помогали ему мальчишки – огонь всегда притягивает, как и человек, имеющий дело с пламенем.

У нас в селении была мечеть, располагавшаяся на другой стороне реки. Кязим, как хаджи, на кошме впереди всех сидел, а старики сзади. Он показывал и рассказывал, как намаз делать, как молитву читать. Но при этом никогда не был религиозным ортодоксом. К примеру, не запрещал и выпить, но при этом не уставал повторять: пить можно, только ума пропивать не надо, никогда нельзя терять человеческий облик. Он и зрелища, как другие муллы, не запрещал, наоборот, много и интересно рассказывал сельчанам о только что открывшемся балкарском театре, на одном из спектаклей которого побывал.

Бескорыстный, скромный, простой человек, ничем среди других не выделявшийся, – носил обычную балкарскую одежду – таким он и запомнился. Как и его жена (она была родственницей моей бабушки), у которой поэт находил понимание и которая ни разу не попрекнула бессребреника Кязима. Только со временем мы поняли, что он был пророком для своего народа, мог видеть будущее. Если вчитаться в его стихи, то найдешь и предупреждение о грядущем развале страны, и боль о потере нравственных ориентиров.

…Стоит перед глазами картина переезда Кязима в Кичмалку. Люди не хотели покидать насиженных мест, родных очагов, ехать туда, где никто их не ждал, и поэтому власти долго не могли убедить шикинцев в обоснованности этого решения. Тогда и обратились за помощью к Кязиму. И он поехал первым. Вижу, как сейчас, телегу, запряженную быками, на ней седобородого старца – как всегда, с ясным и открытым лицом, с которогоp style= не сходит улыбка ребенка. Лишь в глазах его печаль и слезинок блеск. А люди плакали навзрыд, плакали, словно предчувствуя, что впереди, всего через несколько лет, их, вслед за этим, полудобровольным переселением к новому месту жительства, ожидает другое – страшное и беспощадное выселение, потеря родины. Именно сегодня, именно он, наш главный учитель, начал путь скорби, который предстояло пройти всему балкарскому народу.

 

Рассказывает Ахмат Суйдумов [*]

В Шики крыша нашего дома была двором Кязима, мы часто общались, и поэтому его образ запечатлелся в самых первых моих детских воспоминаниях. Самому Мечиеву было в то время где-то к шестидесяти.

Став немного старше, я постоянно заглядывал в его кузню – качал горн, а Кязим ковал, изготавливая самые различные инструменты для сельчан – косы, тяпки, ножи, топоры, подковы. Не помню, чтобы хоть раз он взял плату за свою работу, но от еды или чашки бузы не отказывался. В его хозяйстве были коровы, овцы. Вся семья работала не покладая рук. Мечиев проводил в кузнице весь свой день – здесь же принимал пищу, регулярно молился. Не помню его грустным или унылым, жалующимся на что-то. Наоборот – с доброй улыбкой на устах, балагурящий; шутки его запоминались, передавались от человека к человеку. Никогда никого не обижал, не поучал людей, смотря на них свысока, а скорее наставлял. Если кто-то провинился, поправлял, рассказывал о жизненных ситуациях, поступках людей, ссылался на Коран. В горе всегда был рядом, не просто утешал, а искренне сочувствовал, словно брал чужое горе на себя. С детьми говорил как с равными, убеждал в необходимости знаний.

Не раз приезжал в Шики Кайсын Кулиев, оставался на ночевку. Общались они весело, но во всем чувствовалось уважительное отношение Кайсына к Кязиму и глубоко товарищеское Мечиева к Кулиеву. Кайсын доил мечиевскую корову, приносил с пастбища в бурдюке молоко. Об этом остались строчки стихов: «Сумасшедший Кулиев Кайсын приехал ко мне домой и свалился на постель. А вечером пошел доить моих коров».

Очень уважаемый человек был Кязим, никогда мимо не пройдет, всегда, кого встретит, остановится, поговорит и с женщиной, и с мужчиной. И были ему эти разговоры не в тягость, от людей он не уставал, получал от встреч с ними удовольствие. Он много знал, много говорил, не унижая, поучал. Доброта его, его глубокая вера не могли не притягивать людей. Но что интересно, Кязим веру никому не навязывал. Однако, глядя на него, люди тянулись и к вере. Они шли к нему в дом – Кязим жил около речки, затем умывались холодной водой, а уж потом направлялись в мечеть и там молились.

Помнится, Мечиев опекал одного сумасшедшего сельского мальчишку. В его доме этот несчастный паренек находил и еду, и одежду, его здесь и купали, обращаясь, как с родственником. Этот больной человек очень Кязима любил. Жизнь его в ссылке закончилась трагически – съели волки.

В 1942 году меня забрали в армию, и больше я Кязима не видел. А когда в газетах, уже в конце пятидесятых годов, появились мечиевские портреты, многие односельчане повесили их среди фотографий родственников. Наши старики радовались, когда о нем стали писать. Не встречал я среди балкарцев человека, равного Кязиму. Бог создает таких людей как исключение, как пример всем нам.

 

Рассказывает Тоняка Кумукова [*]

Знаю о Кязиме и бабушке со слов мамы, которая много рассказывала о них. Бабушке исполнилось четырнадцать лет, когда Кязим женился на ней. Была она очень доброй, спокойной, на детей ни разу руку не подняла. Горя и потерь с лихвой испытала – умирали дети в младенчестве, от болезней, в частности от холеры. Кстати, мама рассказывала, что умерших от холеры Кязим сам обмывал, при этом не предохранялся, только молитву творил. И никогда не болел, знал немало народных средств. Например, бабушку от жировиков на голове он избавил так – набрал дождевых червей, сжег их, а пепел насыпал в жировики, предварительно сделав надрезы. Через несколько дней болячки исчезли. Вправлял он и вывихи, лечил желудочные спазмы…

Особое отношение Кязима к униженным – факт общеизвестный. Все нищие, попадавшие в Шики, первым делом спрашивали, где мечиевский дом, потому что знали: здесь их ждет и кров, и пища. Мать вспоминала, однажды в доме ночевали четырнадцать человек. Когда постучался четырнадцатый, моя мать, открывая ему ворота, сказала, что в доме нет уже ни хлебной крошки, ни свободного местечка, где можно примоститься. Это услышал вышедший на стук вслед за ней Кязим; он отругал дочь, впустил нищего, сказав, что людей без тепла нельзя оставлять, а с пищей Бог поможет. Прошло какое-то время, вновь раздался стук в ворота. Открыли, а там сразу несколько человек. Мама стала им объяснять, что в доме нечего поесть, как и нет места, а в ответ услышала: «Мы не на постой и не за едой. Мы чабаны, отару гоним, решили заглянуть к Кязиму, оставить ему ягненка».

Кязим поблагодарил их, а матери сказал: «Это не мне Бог пищу послал, это он нищего пожалел». Бедные люди, бывало, жили у нас неделями, а то и месяцами.

Еще мама рассказывала. Сшили сестры Кязиму новый тулуп. Вышел он в нем к людям, а совсем скоро вернулся, но в другом тулупе – порванном, ношеном. Спрашивают сестры: «А где же твой?». Кязим им и отвечает: «Видите, в чем нищий ходит? В дороге все время, подаяние просит, замерзает. Ему в тепле надо быть. А мне тулуп зачем? Я ведь из дома редко выхожу, не замерзну». Зато видели бы вы, как нищий обрадовался.

 

*  *  *

…Кязим Мечиев едет в Москву на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Последние дни он жил под впечатлением от этой поездки. Чистое, вдохновенное сердце певца предчувствует новые песни, которые родятся в нем в красной столице. По возвращении Мечиева из Москвы Союз писателей организует большой вечер, посвященный творчеству этого чудесного старца [*].

 

Рассказывает Измаил Рахаев *[*]

Кязим был близким родственником моего дедушки Махая Рахаева. Когда по торговым делам родственники приезжали в Нальчик, то останавливались у нас, в Хасанье. Появлялись они в воскресенье, так как большой базар раньше собирался по понедельникам. Я был тогда совсем маленьким, но точно помню, как Кязим и Махай раскладывали молитвенные коврики и молились по несколько раз в день. Отношения между ними были самые добрые, и поддерживали они их все долгие годы своего знакомства. Скажу больше, они и арестованы были одновременно. Сейчас это кое-кто пытается поставить под сомнение, мол, где доказательства, но я знаю точно, что в 1937 году Кязим сидел с Махаем в одной камере. Поэта обвиняли в проповеди ислама, а моего деда посадили по той причине, что его старший сын Беслан служил в царской армии.


Я в это время находился в Москве, так как учился в Государственном институте театрального искусства, и вместе с адвокатом ходил по инстанциям, добиваясь снятия огульного обвинения с деда. Родственники сообщили, что вместе с Махаем арестован и Кязим, а потом и сам дедушка рассказывал мне, что в камере он несколько дней находился вместе с Мечиевым.

В 1939 году я приехал на каникулы домой. В Хасанье было скучно, и я часто выбирался в Нальчик, жил у дяди Якуба Рахаева, дом которого находился около нынешнего танцзала. Тем летом Кязим проживал в гостинице «Нальчик» – его вызвали в столицу республики для записи стихотворений. Помнится, номер Мечиева располагался на втором этаже, в нем даже был умывальник, большая редкость по тем временам. Обедать должен был Кязим в гостиничном ресторане, но этого ему не хотелось – он боялся, что пища будет из свинины, и поэтому в ресторан не ходил. Узнав об этом, дед забрал Кязима к себе в Хасанью. Помню, как они ели шурпу, шашлыки, запивая их бузой. Мастерицей по ее изготовлению была моя бабушка, и Кязим нахваливал ее напиток. Три раза ночевал поэт в доме деда. Естественно, в разговорах их я, будучи молодым, не участвовал, но помню, что они были долгими и не всегда приятными – обсуждали старики между собой и проблемы, которые волновали всех, – репрессии, незаслуженные аресты близких и уважаемых ими людей.

Совпало так, что время нахождения Кязима в Нальчике пришлось на дни сдачи Кабардино-Балкарским ансамблем танца праздничной программы. Репетировал ансамбль тогда в здании Ленинского учебного городка, в котором ныне, как известно, размещается медицинский факультет КБГУ. Мой дядя, узнав, что Кязим скучает, попросил меня привести его к ним. Я застал поэта в номере, он обрадовался приглашению и тут же взял свою неизменную спутницу-палку. Хоть стояло лето, Кязим был в папахе, бешмете до колен, ноговицах. Артисты искренне обрадовались гостю. Дядя усадил его в кресло, музыканты, а среди них были К. Каширгова, Х. Алхасов, Т. Ашуров, играли прекрасно. Когда репетиция завершилась, Кязим зааплодировал. Под впечатлением увиденного он написал стихотворение «Танцоры».

26 октября 1940 года состоялось торжественное открытие первого в истории Кабардино-Балкарии театра, основу которого составили выпускники кабардинской и балкарской трупп Государственного института театрального искусства им. А. В. Лу­начарского. Было много споров о том, какая именно труппа выступит первой. По рекомендации Москвы эта честь выпала балкарцам, а премьерным спектаклем стала наша дипломная работа по пьесе Лопе де Вега «Фуэнте Овехуна» («Овечий источник»), подготовленная под руководством И. Я. Судакова. Зал был набит битком. Перед началом спектакля состоялась официальная часть. В президиуме сидели члены обкома партии, правительства, от балкарской труппы пригласили меня. С приветственным словом выступил А. Ш. Фокичев. Сидя в президиуме, я видел в правительственной ложе многих известных людей республики и среди них Али Шогенцукова, Кязима Мечиева, Артемия Шахгалдяна. Спектакль прошел с большим успехом. После его окончания Кязим вышел на сцену, обнял Шарифу Кучмезову, сыгравшую роль Лауренсии, и сказал по-балкарски: «Спасибо, доченька, за твой талант, за игру, которую ты нам показала».

 

Рассказывает Кайсын Кулиев [*]

…Никогда не забуду мою поездку в горы летом 1940 года. Тогда со мной были московский художник и литератор. Мы приехали в аул Безенги. Выше машина подняться не могла. Над ним висели снежные горы так близко, что мне подумалось: если подняться на вершину знаменитой Дых-Тау, надеть бурку и, раскинув ее полы, броситься вниз, то упадешь прямо в этот аул. Нам нужно было идти в Шики. Там жил человек, который вошел в мою жизнь с самого моего детства. Я обожал его.

Детишки играли на плоских крышах, как при Лермонтове. Когда наш проводник, мальчик лет десяти, привел нас к маленькому дворику, а сам вошел в дом, оттуда вышел хромающий старик, опирающийся на большой посох. Это и был Кязим Мечиев, хромой от рождения, лучший поэт и мыслитель балкарских гор. Мои спутники, видевшие его впервые, сразу заметили, что этот человек с лицом крестьянина и мудреца всем своим обликом естественно сливается с обликом родных мест. Они очень скоро поняли главное в нем: благородство, мудрость и обаяние. <…>

…В мою последнюю довоенную поездку в Шики я и мои спутники жили у Кязима несколько дней. Мы видели старого поэта в его сакле, в кругу семьи, в кузнице, среди крестьян, видели его занятого своими повсед­невными делами и заботами. И сейчас я вижу его идущим по улочке аула, сидящим на камне вечерними сумерками, беседующим с земляками на площади селения, неторопливо раскрывающим томик Хафиза в маленькой комнате с каменными стенами, где находились его книги и где в одиночестве он писал стихи.

Все в Кязиме вызывало уважение, все приковывало к нему пристальное внимание моих спутников-москвичей. Был такой случай. В сельском клубе устроили литературный вечер. Кязим сидел с нами за столиком на маленькой эстраде. Он читал первым, читал свои старые стихи, в которых тревоги и беды ночным снегом падают в дымоходы саклей горских крестьян. Кязим читал особенно. Другой такой манеры чтения стихов я не встречал. Еще до того приезда я неоднократно пытался имитировать его манеру чтения. Он смеялся: у меня ничего не получалось. На вечере в Шики, слушая Кязима, все плакали. Плакали старые неграмотные крестьяне и школьники. Затем стали выходить на эстраду один за другим старики и старухи. Они читали наизусть стихи своего земляка. Это не могло не удивить. Такое встречается очень редко. Никакие статьи не могли бы красноречивее доказать истинную народность поэзии Мечиева. Его стихи жили, подобно пословицам, в душе народа, а не определенного круга читающих людей.

В те дни мы, праздничные и счастливые встречей с горами и Кязимом, не знали, что так близка война. Я не ведал, что больше никогда не встречу Учителя, что пожимаю его сухую руку в последний раз, что больше не удастся мне посмотреть в его глаза, в которых горел огонь поэзии. В его глазах – столетия, их муки, радость и боль. Его глаза смотрели на нас как сквозь века, это были глаза народа – зоркие, чистые, полные мудрости и страдания. А улыбка Кязима! Даже старость не заставила ее потускнеть. Другой такой улыбки я не встречал больше в наших горах: улыбка ребенка и мудреца. И поныне я тоскую по ней. Изумительно улыбался этот человек, на долю которого выпадало много тяжкого горя.

Через много лет я снова увидел аул Шики. Аул, где он родился и прожил более восьмидесяти лет, был пуст, полуразрушен. Кязим умер в Талды-Курганской области Казахстана. Прекрасные глаза великого поэта гор закрылись в далеких степях. А ему так хотелось лежать в благословенной земле отцов – под сенью родных гор!

Гора Дых-Тау все так же белела вдали, речка, вся в пене, по-прежнему неслась вниз, дворик поэта зарос травой, за речкой перед аулом стояла полуразрушенная кузница, как и прежде задумчиво тянулись тропы, ведущие к пастбищам. Опять я увидел на рыжей скале и на зеленой траве тень пролетавшего орла. Удивительный горный мир, полный поразительных красок и величия, мир, воспетый Кязимом, снова сиял передо мною, как раскрытая вечная книга, не подвластный огню и мечу. А Кязима не было.

 

*  *  *

Только одна книга была опуб­ликована при его жизни на балкарском язы­ке – перед войной вышел маленький сборник «Мое слово». Недоуменно, резко Кязим отказался от нее, написав стихотворение, являюще­еся своеобразной, веской авторецензией…

 

На что же это похоже?

Кто написал за меня?!

Навлек на меня позор, –

Лес мой подожгли.

 

Не спросив, кто посмел меня раздеть?

И отдал мне (взамен) свои лохмотья?

И этот половинчатый язык, неведомый мне,

Откуда узнал, что я приму (соглашусь)?!

Кто занимался (глумился над) этим?

Траву мою заморозили!

Жил я всегда с народом (как народ, я жил), –

А уподобили меня жалкому болтуну...

 

За что? Самая кричащая строка, выдающая его боль: «Лес мой кто поджег?» Лес, в котором каждое дерево единственно, выращено его надеждой и вызовом, где у каждого своя вертикаль и свои семена. Лес, сотворенный его сокровенным и дерзким противостоянием всему, что есть неподлинность. Кто же его поджег? «Траву мою заморозили». Его трава пробивалась из-под каменных глыб – упорно, напряженно, преодолевая то, что, казалось, невозможно преодолеть, вырывалась к небу. И ее равнодушно и тупо отдали морозу [*].

Р. Кучмезова

 

Рассказывает Михаил Киреев [**]

Летний день в Нальчике был тогда, в предвоенном году, необычайно светел, горяч и радостен. Кязим шел, опираясь на длинный толстый посох.

Глаза его, темно-карие, с теплым блеском, были по-детски ясны. Белая, чуть курчавая борода казалась снежно-сереб­ряной.

Смуглые скулы отливали тем удивительным яблочно-бронзовым румянцем, который свойственен только жителям высокогорных мест. Да он и сошел сюда, на улицы Нальчика, с высокой горы. Сакля маститого писателя находилась в заоблачном аулe Шики, против гранитно-ледяной Безенгийской твердыни. На такой высоте гнездятся орлы да скрываются чуткие туры.

Незадолго до этого в республиканской газете «Социалистическая Кабардино-Балкария» была напечатана корреспонденция о своеобразном юбилее автора замечательной, подлинно народной песни «Жалоба горянки». Исполнилось ровно 60 лет с того дня, как Кязим Мечиев стал у кузнечного горна.

К мирному пламени его кузницы, сложенной из каменных глыб, люди приносили не только поломанные плуги, старинные ружья, исщербленные серпы и косы – они шли сюда со своими радостями и печалями, со своими наболевшими заботами... Не было в горах такого события, такой хотя бы маленькой человеческой драмы, которые миновали бы отзывчивое сердце Кязима. Вечерами, оставив тяжелый молот, он брал загрубелыми от огня и железа пальцами проникновенное перо поэта и мыслителя. Он видел дальше других, думы его, охватывая настоящее, упрямо стремились проникнуть в будущее.

Нас, русских писателей и журналистов, впервые повстречавших тогда Кязима, поразил его необыкновенный облик – простой, крестьянский и вместе с тем эпически величавый. Но еще более поразила его необыкновенная судьба: ковать железо и стихи, служить своему народу огнем пылающего горна и огнем собственного пламенного сердца. В этой слитности как бы разнородных и в то же время близких друг другу занятий было что-то покоряющее мудрое, волнующе поэтическое, коренное.


Кязим радовался оживленному движению на просторных улицах, молодости по-сыновьему сопровождавших его балкарских, русских и кабардинских поэтов. И весь он, казалось, нес прямоту, прочность и снежную лучистость родных ему горных вершин...

Вспоминает Аркес Додуев [*]

Я родился и рос в одном с Кязимом селении, слышал его стихи и песни, раздувал меха в его кузнице. В 1940 году переехал вместе с Кязимом в Кичмалку. В Казахстане жил в одном селении с поэтом, и в день смерти был рядом с ним.

Кязим был не только поэтом от Бога, но и в руках его чувствовалась божья искорка. В 1932 году, когда проходил съезд стариков-ударников, Кязим участвовал в его работе вместе с четырьмя своими сестрами. Он обучил своему ремеслу сына Сагидуллаха, оставил ему кузницу, да не пришлось сыну продолжить отцовское дело – погиб он на фронте…

Однажды к нам в селение приехали Кайсын Кулиев и Керим Отаров. К тому времени я уже овладел русской графикой чуть лучше других, и поэтому именно меня они попросили записывать за Мечиевым его стихи. Кязим рассказывал их или читал, заглядывая в свои тетради, и, заканчивая стихотворение, обязательно добавлял: «Это сказал хромой Кязим, а записал молодой Аркес». Но мне стыдно было писать свое имя рядом с кязимовским, и я этого ни разу не сделал. В Шики мы жили недалеко от мечиевского дома. Его сестра Алимат была замужем за моим дядей Мамуко Додуевым. И на выселении мы находились близко друг от друга.

В годы войны всю работу в колхозе выполняли старики, женщины и дети. Кязим не только возглавлял бригаду стариков, но и учил девушек косить сено, ставить стога, точил их затупившиеся косы.

Во время выселения сорок кичмалкинских семей попали в колхоз им. Тельмана Каратальского района Талды-Курган­ской области Казахстана. А Кязим с несколькими семьями оказался в Кировском районе той же области. Его тянуло к родным и близким. Он перебрался на станцию Кёк Суу, но не прожил здесь и недели. Горькая весть эта тут же дошла до тельмановцев. Следуя воле Кязима, мы похоронили его на кладбище колхоза им. Тельмана, где уже покоились многие сородичи поэта. Вскоре семья поэта переехала в этот колхоз. Но Канитат ненадолго пережила мужа…

 

Рассказывает Магомед-Гери Мокаев[*]

Сестра Кязима Абуш была второй женой моего дедушки Ника. Почти каждое воскресение Кязим к нам заглядывал. Летом привозил красную и черную бруснику, и мы, дети, очень его ждали и любили. Сразу собирались соседи, бабушка стелила кошму, в центре ее садился Кязим и читал мусульманские молитвы. Старушки плакали, до того проникновенно он это делал. Кязим в таких случаях снимал свою меховую шапку и надевал круглый легкий головный убор, а я подбегал к нему сзади и обнимал за шею. Мешал, в общем, но он никогда на меня не прикрикнул, терпел.

Он приезжал к нам обычно на ишаке, который был почему-то строптивым и злым, так что мы боялись к нему подходить. Слушался только Кязима, как будто тот понимал язык и душу животных. Я часто играл его бамбуковой палкой – брал и с размаху бросал. Было любопытно, сломается ли она. Кязим добродушно смотрел на подобные шалости и замечал, как бы между прочим, что «палка крепкая, сынок, с ней ничего не случится». Кое-что мне прощалось в силу моего малолетства – я родился в 1930 году.

Однажды, думая, что это яблоко, я откусил красного горького перца. Во рту все загорелось, я кричу и плачу. Кязим меня на руках подбрасывает, рот водой моет, но жар только усиливается. Мог бы старик и посмеяться надо мной, но он посочувствовал. Так я понял, что он очень добрый.

Около дома у нас росли яблоки и черные сливы. Кязим очень любил сливы, летом он увозил в Шики фрукты, а нам привозил мясо, сыр, масло, картошку. Картошка, кстати, в Безенги была белой и крупной. С ней связаны очень теплые мои воспоминания о деде и бабушке. Абуш вставала очень рано, чтобы доить коров. Она разгребала жар в очаге, закладывала туда несколько картофелин и уходила работать, а когда возвращалась, клубни уже были мягкими. Она их чистила, складывала в деревянный ковш, поливала сметаной и будила деда, который капризничал и не хотел подниматься. Но она не отступала, он садился и прямо в постели ел горячий завтрак. А мы, дети, с любопытством поглядывали, понимая, что Абуш балует нашего дедушку. Она и к другим людям была внимательной, гостеприимной.

Кроме Кязима к нам часто приезжали его друзья и знакомые. Иногда это был небольшой караван из ишаков, который проходил мимо одноэтажного здания райкома партии и поднимался к нашему дому на взгорке. Зрелище было занятное, люди выходили из здания, смотрели вслед и говорили: «Это опять к Ника гости». Кязим был окружен уважением – все знали, что он дважды побывал в Мекке, что был степенным и говорил стихами, а не простыми словами, как обычные люди.

После переезда в Кичмалку он редко приезжал, всегда говорил, как тоскует по Шики. Когда пошли разговоры, что балкарцев могут выслать, как это сделали с карачаевцами, мой дед в это не верил. Он все время твердил, пусть вышлют бандитов, а меня не трогают, – сыновья деда были на фронте. Кязим его поддерживал, надеялся, что власти разберутся, кто в чем виновен, и несправедливости не случится. Этот их разговор я помню, будто вчера это было.

8 марта нас собрали в конце селения. После обеда пошел сильный дождь. Дед промок насквозь, но домой, чтобы переодеться, никого не пустили. По пять семей загрузили в машину и повезли в Нальчик. Нас, детей, возле дедушки и бабушки оказалось семеро. В Нальчике тоже лил дождь. Всех затолкали в телячий вагон, причем вместилось в него так много людей, что невозможно было лечь. Ночь провели в вагоне, где нечем было дышать, а в путь тронулись только на следующий день. В таких жутких условиях мы ехали 17 суток, и все это время дедушка просидел на перевернутом ведре. Я никогда не смогу этого забыть.

Ночью нас выгрузили на станции Ош в Киргизии. Дедушка отошел от людей на перроне и упал прямо на рельсы с трехметровой высоты, сильно разбил голову и не смог подняться. Там он лежал всю ночь, а мы искали его на вокзале. Утром мы его принесли. Моя старшая сестра была в отчаянии. Она кричала охранявшим нас солдатам, что нельзя быть такими жестокими, ведь мы – дети красноармейцев. Солдаты нашли старую полуторку, помогли погрузить на нее деда, который уже не шевелился.

Нас определили в колхоз «Кызыл-Сай», дали одну комнату в недостроенном доме. Умирал дедушка трудно, очень горевал, что не увидит сыновей своих Сарби и Барасби, которые бились с фашистами. После его смерти приехала Дарина, сестра Абуш, чтобы забрать ее к себе, но мы не разрешили. Мы же привыкли, что она всегда рядом и заботится о нас. Но Дарина приехала еще раз, как будто чувствовала, что бабушке недолго осталось жить на этом свете. Она увезла Абуш и через 18 дней после этого ее тоже похоронили. Конечно, мы очень горевали, но надо было как-то жить дальше.

В 1954 году мне удалось навестить сына Абуш Ботала, который попал в Казахстан. Сейчас одна из его дочерей и внук живут в Германии. Второй внук работает хирургом в Ростове, кто-то остался в Казахстане, а кто-то переехал в Белоруссию и Украину.

 

Рассказывает Миналдан Ульбашева (Шаваева)[*]

Почти все мое раннее детство прошло рядышком с тетей Канитат, которая любила нас не меньше родных детей. Хаджи я видела реже, он вызывал острый интрес не только потому, что почти всегда разговаривал стихами, но и присутствием в его доме книг, нескольких палок с заостренными концами. Мы с Лейлой, старшей внучкой его, бегали в «каменную библиотеку», выносили палки и играли ими. Часто там находилась Хадижат, которая читала Коран. Много позже, в Киргизии, она писала «дуа» для тех балкарцев, кто в этом нуждался. Интересно, что нас никто не одергивал, не говорил, что мы мешаем Кязиму. В том числе и сам он. А мы, девчонки, были большие насмешницы. Побежим в кузню, он работает, а мы чем-нибудь бросаемся, потом просим его: «Хаджи, достань нос языком!». Другой выгнал бы, а Кязим тихо улыбался и выполнял нашу глупую просьбу! Мы снова хохотали, это было на самом деле смешно, что такой уважаемый старик высовывает язык.

Теперь вот я думаю, что не таким уж старым он был, просто условия жизни, борода и одежда формировали представление о возрасте; на самом деле тогда ему даже не исполнилось и семидесяти. Канитат была значительно младше мужа, ей в жизни много пришлось работать и страдать, поэтому я помню тетю не только приветливой, но и очень уставшей. Она не жаловалась, но по некоторым вещам только теперь я понимаю, как ей было трудно. Она много рожала, некоторые дети умирали очень рано, погиб Мухаммат – она никогда о нем не забывала. Перед войной умерла Маймунат, которая была замужем за моим дядей. На руках Канитат оказался маленький внук. Потом пришлось оторваться от родных и ехать в Кичмалку. Хорошо помню, как сидела она с моей мамой и плакала, точнее, они обе плакали. Встретиться им больше не пришлось. Мы жили в Киргизии и там узнали о смерти Кязима и Канитат. Зато Хадижат, чьи сыновья погибли на войне, жила с нами, мы и похоронили ее. В молодости она очень хорошо играла на гармошке, но после известия о гибели младшего сына больше никогда не брала в руки инструмент.

Жизнь такая короткая, но сколько в ней горя. Хорошо, что люди умеют помнить доброе. У нас в доме какое-то время жили потомки князей Сюйюнчевых. Один из них, Муслим, сейчас проживающий в Бишкеке, всегда вспоминал о Кязиме с глубоким уважением и благодарностью. Когда большевики победили, сестры Муслима были еще совсем молоденькими, и новым хозяевам жизни захотелось над ними надругаться. Об этом узнал Кязим и сделал все, чтобы насилия не произошло. Потом семью эту раскулачили и выслали. Кязим плакал, обнимая аульчан, которые были лишены всего, даже самого необходимого. Доброта его была беспредельной. Мой сын Коля (Амаш) до самой своей ранней смерти в 27 лет очень любил читать стихи Кязима и горевал, что никогда его не видел. Он сильно сокрушался, что не спасли поэта: «Он ведь один у балкарцев был…». Но в 1944 году каждый пытался спастись сам, все были разбросаны кто где, и никому не было позволено передвигаться куда требовалось. Это счастье, что в Казахстане он оказался рядом с семьей Шапий и Кучменовыми, которые сделали все, что представлялось возможным в тех обстоятельствах.


Конечно, я стараюсь поддерживать отношения со всеми, кто связан родственными узами с Кязимом и Канитат. Но их сына Сагида всегда помню особенно. В 1942 году меня мобилизовали на рытье окопов под Прохладным. Всю зиму мы там работали, потом нас отправили поездом в Нальчик. Без денег, без продуктов, с распухшими руками. И тут я встретила Сагида, который со своим взводом куда-то направлялся. Никогда не забуду, как в сказке это было, такой высокий и красивый Сагид меня обнимает и ведет к своей жене Зухре. Она, увидев мои омертвевшие ногти, идет со мной в парикмахерскую, и там мои руки приводят хоть в какой-то порядок.

Сагид уехал на фронт, а я добралась до Белой Речки, где стояли шикинские коши. Чабаны отправили меня домой через Кара-Су на бричке. Потом было выселение, о чем я вспоминать не хочу. Из Киргизии мы вернулись только в 1974 году. Здесь я узнала, что русская учительница Вера из Орехово-Зуево, которая жила у нас во время войны и преподавала в Шикинской школе, разыскивала меня, когда балкарцам разрешили вернуться. Ей я тоже благодарна, правда, мы так и не увиделись. Высокое давление не позволяет мне читать, но телевизор я смотрю, в курсе всех новостей. Горя не стало меньше, а справедливости – больше. Поэтому Кязима в нашем народе будут всегда любить и помнить.

 

Рассказывает Ачан Кучменов [*]

…Помню сам переезд в Кичмалку. Мой старший брат тогда был председателем колхоза. И он обратился за помощью к Кязиму, чтобы убедить сельчан. Из Шики мы уехали на два-три дня раньше других – вначале добирались на подводах, потом на машинах. Разместили нас временно на бывшей ферме – в бараке. Рабочие из Нальчика стали строить дома, но пожить в них мы так и не успели: началась война, а потом нас выслали.

В Кичмалке мы жили опять по соседству – у каждой семьи было по одной комнате, и может, поэтому мне, уже двенадцатилетнему мальчишке, запомнились отдельные фрагменты разговоров отца и Кязима – они говорили о волновавшем тогда всех: о том, что происходит в стране; почему врагами народа называют тех, кто ими никак не мог быть, кто жил рядом, чей каждый шаг и поступок были на виду. Зачем власти надо натравливать людей друг на друга, поощряя сплетни, двурушничество, подлые поступки. Кязим сильно сокрушался по этому поводу, переживал…

К нему по-прежнему приезжало множество людей. В народе жило убеждение, что новости первыми находят дорогу в мечиевский дом, что он знает обо всем, и в любой ситуации может помочь, посоветовать, дать разумный совет. Часто сам старик куда-то уезжал на лошади – время свободное у него было, в Кичмалке в кузне он уже сам не работал.

И еще один эпизод из тридцатых годов, не знаю, насколько уж он правдив, но слышал я его из уст Кайсына Кулиева. Будто бы как-то вызвал к себе Кязима сам Бетал Калмыков, стал упрекать, что, мол, он опять, как и при царизме, пишет о несправедливости, забывая, что ее с корнем вырвала Советская власть. Во время их беседы, а проходила она ранним утром, в кабинете находилась уборщица, занимавшаяся своим делом. И Кязим, показав на нее, ответил Калмыкову примерно так: «А зачем далеко ходить в поисках несправедливости? Твоя жена еще сладко спит, но чем хуже ее эта женщина, вытирающая пол в твоем кабинете?» Если даже в передаче этого эпизода и есть момент преувеличения, то он идет от того, как, каким видел Мечиева народ – не только мудрым советчиком, но и смелым защитником.

Сохранился в памяти и отъезд Кязима на ВДНХ – он так радовался этому событию, так готовился к встрече с Москвой. А когда вернулся, рассказывал, какие гладкие в столице дороги, какие высокие дома, насколько красив Кремль.

Помню и один эпизод уже военных лет – шел 1942 год. На ток привезли неочищенные початки кукурузы. Через несколько дней кукуруза стала преть, и дела никому до этого не было. Об этом узнал Кязим. Ничего никому не говоря, он пришел на ток, молча сел и также молча, ни на кого не обращая внимания, стал очищать початки. Через короткое время – час прошел, не больше – ему помогали уже десятки людей. Так был велик авторитет поэта, так было значимо его слово и дело, что одного движения было достаточно, чтобы люди без всякого принуждения и агитации откликнулись. И мы, мальчишки, трудились со взрослыми наравне, чувствуя свою сопричастность общему делу. Уже к вечеру вся кукуруза была перебрана.

Другой момент касается гибели сына Кязима. Когда отступали наши войска, немцы обошли Кичмалку. Балкарцы, вернувшиеся из плена, оказались в селении. Мой брат сказал: «Поднимись на каменоломню и смотри: если увидишь что-то подозрительное, сразу нас предупреди». И вот однажды пасмурным днем я увидел около двадцати всадников, двигавшихся со стороны Кисловодска. В тот же день немцы заняли Каменномост. Так вот, эти всадники в гражданской одежде – кто они были, мы так и не узнали, – поймали раненого Ануара Шаваева. На следующий день они увезли с собой еще несколько человек – моего брата, сына Кязима и еще двоих. Долгое время об их судьбе никому ничего не было известно, пока Юсуп Кучуков из Хабаза случайно в лесу ниже Каменномоста не наткнулся на их тела. Их нашли только месяца два-три спустя после убийства – они уже так разложились, что их даже обмыть было невозможно. Их похоронили рядом. Кязим сам исполнял обязанности муллы.


К тому времени все мои пятеро братьев погибли на войне.

7 марта 1944 года, когда в Кичмалку приехали солдаты на машинах, я с ребятами работал в поле. Помню, один из солдат подошел к нам, попросил закурить, а когда ему отказали – ни у кого из нас, 15–16-летних мальчишек, махорки, тем более папирос не было, со злостью сказал: «А вот мы вам завтра всем дадим прикурить!»

Ночью седьмого марта прошло собрание, на котором руководство уверило сельчан, что никого высылать не будут. А уже в шесть часов утра восьмого марта в наш дом постучались и дали полчаса на сборы. Меня заставили показать ямы, в которых мы хранили картофель, но я показал только свою яму. У нас только что отелилась корова, и когда я пошел телят выпускать, меня сопровождали солдаты. Сестра взяла швейную машину, но ее выбросили из машины. Потом нас отвезли в Нальчик, где загнали в вагоны как селедку в бочку. Тронулись, но проехали совсем немного и остано­вились на какой-то пустынной станции. Все в вагоне про Кязима спрашивали, а тут Мечиев сам пришел к нам. Все потеснились, ему дали место. Кязим сказал моему отцу: «Кто из нас раньше умрет, того оставшийся должен похоронить. Буду я первым – надеюсь на тебя; если переживу тебя – знаю, что мне надо делать. Если попа­дем в одно место – хорошо, если в разные места, то меня мертвым привезут к тебе». Семью Кязима высадили в совхозе Анабулак, а нас привезли в колхоз им. Тельмана, что в шестидесяти километрах.

Смерть свою он предчувствовал – за несколько часов до кончины попросил свою дочь Шапий, чтобы она убрала подушку и выпрямила его. В тот день, когда привезли Кязима, было очень холодно, на санях, рядом с Мечиевым, сидела его жена. Мы повезли Кязима к моей сестре Чакире. Мой отец Харун вместе с другими обмыл его. В похоронах участвовали Каспот Гогуев, Хусейн Шаваев, Аркес Додуев. На 52-й день приехал зять Кязима и дочка его, зарезали барана, сделали поминки, потом они переселились к нам. В октябре умер мой отец, похоронили его рядом с Кязимом. 38 наших нашли там последний приют.

Не помню, чтобы хоть кому-то Кязим сказал недоброе слово, кого-то обидел. Скромный, справедливый, он был действительно легендарной личностью, куда мудрее и добрее других. Слово его было законом, его никто не обсуждал.

 

*  *  *

У въезда в селение Кичмалка, справа за рекой, стоял каменный ба­рак, в котором с августа 1940-го по март 1944 года жил Кязим Мечиев. Он был одним из активистов тогдашнего колхоза им. Чкалова, принимал посильное участие в сельских работах – ходил вместе с женщинами полоть картофель, убирать кукуру­зу, учил девушек складывать сено.

Когда Кичмалку заняли фашисты, они стали грабить колхозников, отбирать у них ценности. И тогда Кязим обратился к немецкому офи­церу, который, как это ни странно, распорядился вер­нуть награбленное. Примечателен и другой факт. Когда поэт увидел, что немецкие солдаты ломают замок колхозного амбара, он поспешил туда и, встав перед фашистом, сказал ка­тегорично: «Это колхозное». В ответ немец вскинул автомат, но в это время старая горянка Амирхан Шаваева бросилась к Кязиму и, встав между ним и фашистом, за­кричала: «Это же Кязим-хаджи!». Солдат опустил автомат. Что могло остановить чело­века, который прошел всю Европу и, возможно, ни разу не пожалел ни об одном из убиенных? Может быть, он на какое-то мгновение почувствовал моральное пре­восходство этих людей – старика, решившегося на безумный по тем временам шаг, балкарки, бросившейся на помощь поэту…[*]

 

КАРТОЧКА [**]

на семью, выселенную из населенного пункта

Кичмалка Нагорного района КБАССР

 

Фамилия

Имя

Отчество

Степень

родства

Национальность

Год рожд.

Мичуев

Казим

Беки

гл. семьи

балкарец

1851

Мичуева

Халитат

Магамет

Жена

балкарец

1855

Султанова

Зоир

 

Внучка

балкарец

1938

 

Количество скота в хозяйстве: коров – 2.

Карточка датирована 8.03.1944.

Сведений о другом оставленном (изъятом, конфискованном) имуществе нет.

*  *  *

Две долгие недели ехали в товарном вагоне несколько десятков карачаевских и балкарских семей из Кичмалки в безвестие. И сейчас на свадьбах исполняется песня, сложенная в пути Салимой Гогуевой, слова которой по­нравились Мечиеву, и он доба­вил к песне последнее четве­ростишие. Люди утешали се­бя тем, что с ними был Кя­зим («Кязим-хаджи – да бизни блады»). Имя его звучало по всему эшелону, а стихи, сложенные поэтом, передавались из уст в уста как символ стойкости и му­жества:

 

Нетерпение не спутник,

когда разрушены твой путь, дом.

Вынесем жизненные невзгоды,

Приободримся мы сегодня.

 

Через день на станциях снимали умерших и приносили два ведра баланды. В пер­вые дни многие отказыва­лись питаться неприятно пахнувшим месивом неизвестного происхождения. «Я беру этот грех на себя. Вы долж­ны есть все, чтобы нам ни да­вали, иначе мы не выжи­вем!» – неоднократно го­ворил мудрец и приступал к еде первым. Это был не призыв умудренного опытом старца к покорности судьбе, к пассивному преклонению перед трагедией. Это был пример искреннего, без притворства, ощущения моральной ответственности за соплеменников человека, фанатически уверенного в том, что правда рано или поздно восторжествует. И потому надо выжить! Многие кичмалкинцы и поныне бла­годарны Кязиму за то, что остались живы.


В Казахстане семья Мечиевых попала в Кировский район Талды-Курганской области, но весной 1945 года, за неделю до смерти Кязяма, переехала на стан­цию Кёк Суу поближе к кичмалкинцам, которые жили в колхозе им. Тельмана Каратальского района. Здесь поэт и скончался. Каким бы сильным и несги­баемым ни был его харак­тер, трагическое потрясение, тоска по родине, голод, су­ровый климат подорвали здоровье Кязима. По его завещанию тело было пере­везено в колхоз им. Тельмана и предано земле рядом с могилой его друга Ногая Кучменова. На вопрос: «А как же коменда­тура разрешила Мечиевым подобный переезд?» – Т. Кучменова, которая, между прочим, до сих пор хранит у себя дома тазик, в котором гре­ли воду для обмывания тела Кязима, ответила: «В нем было что-то такое, что с ним считались»[*].

 

Рассказывает Балдат Шаваева [**]

Когда нас стали переселять в Кичмалку, ехать никто не хотел. Хотя в Шики было очень тяжело жить, но пугала неизвестность, люди не решались оставить насиженные места. Кязим тоже не хотел уезжать, но власти просили его о помощи. И он, вместе с семьями парторга, председателя сельсовета – всего четыре семьи, в том числе и наша, тронулся в путь, чтобы личным примером побудить людей. Было это в 1940 году, но следующие переселенцы из Шики появились в Кичмалке только через полгода.

Когда немцы пришли в республику, они Кязима не тронули – стар он уже был. Помню, как он призывал быть гордыми, с немцами не разговаривать, потерпеть немного – наши вернутся быстро. Так и произошло.

Так мы и жили вплоть до дня выселения. Жили спокойно, как бы под защитой Кязима, по его советам. Мне он говорил, когда пришла похоронка с фронта, что коль ты осталась без мужа, о детях больше некому позаботиться, а значит, ты должна их растить, поставить на ноги, дать образование, а в старости они станут тебе опорой. Говорил, работай, если будешь работать, не пропадешь.

8 марта в селение нагнали грузовиков, дали считанные минуты на сборы. Многие кинулись за советом к Кязиму. Что он мог сказать людям? Только успокоить, утешить их. Помню его слова: «Не плачьте, ведь мы живы, не умерли, а это главное, так как нет ничего страшнее смерти. И раз советский закон посылает, ехать надо. И жить надо, куда бы ни отправили – дальше своей страны не повезут. Тем более что не немцы нас выселяют, а свои, потому справедливость обязательно восторжествует».

И в пути – а мы ехали с ним в одном вагоне – убеждал нас крепиться, быть мужественными, верить в лучшее. Есть хлеб и вода, говорил, близкие люди и Аллах, который обязательно услышит нашу молитву. Сам он в молитвах проводил многие часы. Может, Аллах услышал его молитву, ведь за время дороги никто из родных и близких Кязима не заболел и не умер.

Мы добирались, останавливаясь чуть ли не на каждой станции, почти двадцать суток. И вот вагонные двери открылись, и нас чуть ли не пинками стали выгонять из вагона. Потом уса­дили на брички, запряженные быками, и повезли в какое-то хозяйство. Под ночлег отвели полуразрушенный сарай, но и в нем всем места не хватило, многие первое время ночевали прямо на улице, под открытым небом. Стояло начало апреля, кое-где на земле лежал снег, а по утрам мороз сковывал землю. Люди, особенно пожилые, стали умирать один за другим.

Кязима забрал к себе в юрту какой-то старик, сам из бедняков. Никто в те дни не слышал от Мечиева ни слова жалобного, сетований, причитаний, обид – наоборот, он не уставал убеждать людей, что испытания, выпавшие на их долю, обязательно закончатся, что они вновь, совсем скоро, увидят родное небо, что терпеливых вознаградит Аллах. Всем, что было в его возможностях, он старался помочь людям, дома никогда не сидел, стараясь хоть самую малость быть полезным. Копали картошку – он от других не отстает. Собирают огурцы – Кязим вместе со всеми. А ведь ходить ему стало совсем тяжело, но усидеть дома не мог и пару часов: вижу, бредет потихоньку, на палочку опираясь. Куда в этот раз собрался – и спрашивать не надо: к людям, к соплеменникам. Много он и с местными общался – языки ведь у нас схожие, друг друга с полуслова понимали. Они к Кязиму с уважением относились, чтили как хаджи, за слово духовное – в ауле был свой мулла, а шли чаще не к нему, а к Кязиму.

Умирал он легко. Никто сразу даже не заметил, что он уже отошел – таким ясным, добрым, чистым было его лицо, и глаза не потухли. Казалось, что он еще живой, и даже когда обмывали его мужчины, они говорили, что их не оставляло ощущение, что он улыбается. Такая смерть редко бывает, словно с радостью он ушел туда.

Когда его прах сюда привезли, я из-за болезни не была на перезахоронении, хотя очень хотела посмотреть, где Кязима кости лежат. Он для меня родной человек. Таких совестливых, с открытым людям сердцем, я в жизни больше не встречала.

 

Рассказывает Шанко Суйдумова [*]

Родилась я в Шики. Нас, детей, в семье было пятеро, родители работали в колхозе, отец был скотником, потом бригадиром. Когда мне исполнилось десять лет, переселились в Кичмалку. Жили в одном бараке с Кязимом и Канитат; Галина с мужем рядом.

В Кичмалке своих фруктов тогда не было, когда они созревали, их привозили из Каменномоста для обмена. Как-то меня позвала Канитат, чтобы я ей помогла принести фрукты – алычу, сливы. В это время ураза была. Кязим, увидев, что мы принесли, взял крутобокую большую сливу, поднес ко рту. Канитат руками всплеснула: «Хаджи, что ты делаешь?» «Кушаю»,– отвечает Кязим. «А ураза?». Кязим вздохнул: «Зачем ты мне об этом сказала, я так хорошо ел. Ураза от сливы не пропадает».

Все обряды в Кичмалке Мечиев совершал сам, к чужой беде был на редкость отзывчив, искренне печалился чужому горю, видно было – боль людская находила отзвук в его большом сердце.

Помню, как нас выселяли. Мать сильно растерялась, не могла понять, что происходит. И нам с братом одним пришлось выносить одежду, кукурузу. Хорошо, что солдат добрый попался – узнав, что отец в армии, помог погрузить швейную машину. Она нас потом здорово выручала – вся наша одежда тех лет была сшита на ней матерью.

Попали мы в колхоз им. Тельмана. Жили первое время по две-три семьи в доме. Работали в колхозе, сеяли кукурузу. Причем мы с братом наравне со взрослыми – учились только двое младших. Обживались очень тяжело, первые два-три года не знаю уж как выдержали. А потом привыкли.

Жили мы около дороги, как-то я вышла на улицу, смотрю – сани, на них человек лежит. Кто-то из взрослых сказал, что это Кязим. Я сообщила эту печальную новость родным. Все, кто мог, пошли в тот дом, куда занесли Кязима. Так мы с ним попрощались.

 

Рассказывает Тоняка Кумукова [*]

С разрешения комендатуры мои родители вместе с дедушкой поехали на базар в соседний городок – поменять на съестное отрез материи. Но как ни старался мой отец, продать или поменять ткань не удавалось. Он совсем отчаялся, поведал об этом Кязиму. Тот взял материал, прочел над ним молитву и сказал: «Иди, сейчас придет покупатель». И действительно, буквально тут же за отрез предложили мешок муки.

Из поездки этой, мама рассказывала, Кязим вернулся довольный – с людьми побеседовал, знакомых повидал. Но уже на следующий день заболел, живот его с правой стороны вздулся. Бабушка считала, что Кязим заразился дизентерией, мама была уверена, что дедушку сглазили. Кайсар предложил пригласить врача, но Кязим, посмотрев в зеркало, ответил, что врач ему уже не поможет. Потом он попросил, чтобы ему принесли землю. Понюхал ее и сказал, чтобы похоронили его там, где живут балкарцы. А еще он сказал, что встретится с бабушкой через три месяца. Так и случилось.

 

Рассказывает Марьям Кучмезова [**]

Мама была предпоследней дочерью Кязима. В Шики мы жили недалеко от Кязима. Отец был председателем колхоза.

Когда училась во втором классе – в школу я пошла на год раньше, переехали в Кичмалку. Опять стали жить рядом с Кязимом и Канитат. Помню, когда украли Лейлу, мою старшую сестру, Шапий несколько месяцев лежала больная, сильно переживала. Дедушка ее успокаивал, утешал. Человек он был жизнелюбивый, жизнерадостный, по натуре оптимист. Хотя поводов для радости было маловато, любил пошутить, видеть улыбки на лицах окружающих. В нашем селении жила одна девушка, которой не разрешали по любви выйти замуж. Она три месяца промучилась, а потом обратилась за помощью к Кязиму. Он сочинил стихи, а потом помог украсть эту девушку. Кязима тогда многие упрекали: «Старый да хромой, а девушку украл». А он балагурил в ответ: «Молодость вспомнил – сам помолодел». Помнится, у Канитат сосед попросил бузу. Только она принесла пьянящий напиток, как Кязим появляется, сразу понял, в чем дело, и на полном серьезе говорит: «Давай-ка я вначале попробую бузу, сдается мне, Канитат тебе не лучшую принесла, второго сорта».

А еще Кязим был отменным лекарем – от тяжелой болезни деверя, которой тот мучился долгие годы, не осталось и следа после снадобий и молитв Кязима. Молитвами же он вылечил от сумасшествия нашего односельчанина, одержимого, как все считали, дьяволом.

И доброта его была безграничной. Однажды, совершая хадж, он повстречал женщину, которой нечем было кормить детей. Вернувшись домой, Кязим собрал еду, одежду, деньги, отвез ей. Соль, хлеб для людей он никогда не жалел.

Видела я Кязима и плачущим, когда его сына убили. Сам плакал, а людей успокаивал.



А потом пришел и последний день самого Кязима. Перед этим при родах умерла его внучка Лейла. Шапий так переживала, что прямо окаменела – ни рукой пошевелить не может, ни слова сказать, глаза совсем невидящими стали, а в них ни слезинки. Кязим ее к жизни вернул, просил: «Дочка, ради Бога, поплачь…». Шапий пришла в себя, расплакалась, ей стало немного легче. Кязим сказал: «Ах, Леля, Леля, что ж ты наделала. Теперь и у меня все болит». И действительно, на теле его появилась с правой стороны красная опухоль. Я предложила позвать Кайсара, он не разрешил. Утром же сам послал за Кайсаром. Тот перенес его в другую комнату, где мы жили, предложил позвать врача. Кязим попросил зеркало, взглянул в него и говорит: «Врач мне уже не нужен. Умирать буду. Ногу не трогайте». Сказал, где деньги лежат, куда их истратить, кому сколько отдать. Потом попросил Кайсара принести немного земли. Когда тот вернулся, понюхал землю и сказал: «Меня здесь не хороните. Для меня тут земли нет. Похороните там, где балкарцы. Сильно не переживайте, мое время пришло». А потом, обращаясь к Шапий, сказал: «Дочка, вытащи подушку».

Кязим умер утром в 9 часов. Шапий его переодела, положили в сани. Туда же сел Кайсар, Магомет и Канитат. Они уехали. Вслед за ними направились Шапий и я. Кязима обмыл отец Ачана Кучменова.

Много людей пришло попрощаться с Кязимом, но это была лишь малая часть тех, кому весть о его смерти опечалила сердце. Мужчины молчали. Женщины рыдали. На Канитат страшно было смотреть, так она причитала, вспоминая мужа, сыновей.

В начале лета – было уже жарко – Канитат умерла. Как говорил Кязим, что случится это ровно через три месяца после его смерти, так и произошло…

 

Рассказывает Галина Мечиева [*]

После школы я поступила на педрабфак, окончила его, но работы в городе не оказалось. Мне сказали, что есть только одно свободное место учительницы – в школе селения Шики. Так оказалась в Балкарии. Жить стала в доме дочери Кязима Шапий. В те годы русский язык в селении знали в основном дети, так как учили его в школе, а люди пожилые общались на родном языке, который мне был недоступен. Поэтому я мало с кем общалась – из школы домой, из дома в школу, вот и весь мой маршрут. Когда Ахмат, сын Мечиева, работавший в школе учителем, а впоследствии ставший директором, предложил расписаться, дала согласие. Тогда и познакомилась с Кязимом.

Когда я стала жить с Ахматом, тогда и увидела Кязима. Общались мы не часто, так как нам отвели второй этаж, а родители мужа располагались на первом. Кушали мы тоже отдельно – готовили картошку, супы; пышки Шапий пекла.

Как-то мне сказали, что Кязим зовет меня копнить сено. Я взяла вилы, пошла с ним. Работал он, несмотря на возраст, споро, казалось, не уставал. Накосили в тот день много, и все сено я скопнила. Он меня похвалил, сказал: «Бек иги»[*].

Помнится, как-то заболела моя дочь Валя – искупала ее, пытаюсь уложить, а она спать не хочет, плачет, за ушко держится. Уже не знала, что и делать. Кязим услышал плач ребенка, поднялся к нам. Попросил разрешения взять девочку на руки. Что он там ей шептал, какие слова говорил, не знаю, но дочка на глазах успокоилась, заснула. А проснулась совершенно здоровой.

Относился Кязим ко мне с уважением, когда через несколько лет уезжала в Нальчик, прощаясь со мной и детьми, заплакал. Человек он был на редкость милосердный, отзывчивый. Слова громкого, не то что грубого, от него не услышала, хотя невесткой была отнюдь не желанной. Сколько пересудов в Шики было, сколько слов злых в мой адрес произнесено – мало того, что я другой национальности, да еще отца от семьи увела. Хотя, поверьте, вовсе этого не желала.

Уехали же мы из Шики потому, что Ахмата назначили начальником переселенческого отдела. Потом началась война, мужа забрали на фронт, я осталась. Тут уже немцы к Нальчику подошли. Сестра забрала меня в Саратовку. Жили мы бедно, ни соли, ни спичек не достать, а у меня двое детей. Я очень страдала и решила написать письмо Кязиму. Он ответил, выслал деньги, нас они здорово поддержали.

Когда балкарцев выселяли, нас не тронули. Через какое-то время Ахмат прислал письмо, и я поехала к нему в Киргизию. Жили мы в колхозной конюшне, потом домик построили. Муж работал в колхозе, я преподавала в вечерней школе. Из восьми моих детей двое умерли.

Вернувшись на родину, мы стали жить в Саратовке. Я смотрела за детьми, Ахмат много работал, чтобы содержать семью. Детей он очень любил, играл с ними, баловал. А потом заболел и покинул нас.

 

Валентина, дочь Галины и Ахмата:

Помню, как мама оформляла в Прохладном документы на переезд в Киргизию – я тогда училась в первом классе в Саратовке. Жили мы в Ананьево, в 400 километрах от Фрунзе. Вначале у дальних родственников отца, потом на колхозном дворе. Затем нам выделили сад, где мы и построили домик. Отец работал заведующим фермой, дома бывал редко. Его трудолюбие часто отмечали, избирали даже членом районного комитета партии. Частыми гостями в нашем доме были дети отца от первой жены, его племянники.

Когда вышла книга, в которой были опубликованы и стихи Кязима, провели торжественный вечер в одном из частных домов, на который отец взял и меня. Такие теплые задушевные слова говорили о нашем дедушке, что слезы наворачивались на глаза. До возвращения еще было несколько лет, но все верили, что оно не за горами.

Родители вернулись в Кабардино-Балкарию, а я осталась – институт окончила, работала агрономом в Семеновке. Приехала в Саратовку лишь в 1972 году, когда отец умер. Стала жить в доме, где жил и отец – в последние годы он работал сторожем. Мы все время с мамой. Балкарский язык, к сожалению, знаем плохо, общаемся с родственниками лишь на свадьбах да похоронах. Но имя дедушки постоянно звучит в нашей квартире.

 

Рассказывает Сафар Макитов [*]

В годы выселения мною вместе с Кайсыном Кулиевым и Керимом Отаровым был подготовлен сборник стихов карачаево-балкарских поэтов, получивший название «Знамя нашей жизни». Вошли в него, естественно, и стихи Кязима. Подошло время выплаты гонорара: как редактор и составитель сборника я отвечал за его выдачу. Когда я привел сына Мечиева Ахмата в бухгалтерию издательства, у того на глазах выступили слезы. «Отец даже после смерти заботится обо мне»,– сказал он.

Когда сборник появился в продаже, мы оказались около одного из книжных магазинов Фрунзе. И я сам видел, как книга шла буквально нарасхват, ее покупали даже те, кто не знал нашего языка – ведь это было первое издание поэтов высланных народов. А один старик из Безенги уже потом рассказывал мне, что он приобрел сборник у своего соседа-чеченца, отдав за него целого барана. И не считал, что переплатил, – ведь это была весточка того, что справедливость обязательно восторжествует.

Кязим со мною всегда – в печали и радости, отдыхе и работе; он советчик и товарищ, он наше прошлое и наше будущее; он – Кязим, и этим все сказано.

 

Рассказывает Жантуган Башлоев[*]

Я родился в 1929 году. От старших знаю, что Башче – мастера-златокузнеца – братья привезли к Бекки-хаджи, чтобы уберечь от кровной мести в Дагестане. Он жил в доме хаджи и работал вместе с ним в кузнице. Там он обучал тонкостям дела подросшего Кязима. Потом Башче украл, как говорят, сестру Бекки и поселился с ней между Зарагижем и Кожоково (после революции переименованное в Нижнюю Жемталу), где был записан Башлоевым. Так что корень нашего рода уходит в Дагестан и Балкарию. Башче (по-русски имя означает «владеющий») был человеком небедным, владел редкой по тем временам профессией. Один из его сыновей, Мыты, был моим дедушкой, но я его живым не застал.

Мой отец Локман всегда гордился мечиевскими корнями. Безенгиевец Юсуп Чочаев, сын кязимовской сестры Дарины, всегда навещал нас как близких родственников. Не забывал нас и Али Мечиев из Кара-Су, племянник Кязима. Когда строили музей Кязима в Шики, Володя Башлоев познакомился с Масхутом Махиевым, тоже родственником Кязима, и они вместе заезжали к Али в Кара-Су. В день открытия мемориала мы все, конечно, туда поехали. И я вспомнил тогда другой день, когда открывали в Шики памятник Кязиму. Тогда на дорогу выскочила молоденькая косуля. Анатолий Аттоев из Безенги ее поймал, и она поехала с нами. Именно эту козочку фотографировали у памятника и подарили Соболеву, который со словами: «Кязим любил свободу» – выпустил ее на волю. Конечно, он правильно поступил, это понравилось всем, кто находился наверху, а людей из Балкарии было множество.

Кязим – корень балкарской литературы. Кайсына мы часто здесь видели, он знал кязимовские стихи наизусть, я много раз сам слышал его чтение. В середине семидесятых Кайсын сопровождал к верхнему Голубому озеру главу Советского правительства А. Н. Косыгина. Я тогда работал заведующим типографией Кашхатау, и мне поручили помочь Кайсыну в организации отдыха высокого гостя. Там, у озера, я понял, как искренне и глубоко Кайсын любил нашего Кязима.

 

Рассказывает Махият Аттоева (Жубоева)[*]

Я родилась в Безенги, в год смерти Ленина, но прибавила себе год, когда вступала в комсомол. В тридцатые годы часто видела Кязима, потому что около нас жила его сестра Дарина. Ее все любили, так как она была не только отзывчивым человеком, но и знахарем – умела лечить зубы, для чего у нее имелись даже какие-то инструменты, и принимать роды. Кроме того, по отцовской линии мы родственники, и он частенько навещал мою пожилую тетушку, с которой беседовал на благочестивые темы. Я слышала от старших, что моя бабушка Тати Жубоева просила Кязима совершить хадж и от ее имени. Видимо, она дала ему с собой какие-то деньги, потому что он привез ей с Востока красивый блестящий халат и такую же шапочку. Когда она умерла, эти вещи взяла сестра и сшила себе юбку и жакет – это я хорошо помню, они были золотисто-зеленого цвета.

Из Мекки Кязим привез сведения, что там простым людям живется тоже плохо. Однако все терпели такое положение, будучи неграмотными. Это сейчас все понимают, как должны жить люди. Кязим часто плакал, и этому никто не удивлялся – все знали, что у него очень мягкое сердце, что ему очень хочется помочь всем бедствующим, всем, кого придавливает неравноправие. Был Кязим очень спокойным, доброжелательным, много шутил.


Одна из моих тетушек жила в Шики, поэтому мы иногда поднимались в аул Кязима и даже заходили в его кузню. Нам он изготовил серп и очажные щипцы. Там, в кузне, всегда присутствовало много мужчин. Они разговаривали, а он работал, чинил самые разные вещи. Я помню, что он любил жареное мясо и бузу. Приятно вспоминать, что неграмотных в те времена женщин он очень уважал и сокрушался по поводу их тяжелой доли.

У меня есть две его книги со стихами – никогда не позволяю выносить их из дома. Как же я буду жить, если они пропадут? Вот читаю их и вижу Канитат – стройную, красивую женщину, ее детей. Особенно удивляет и сегодня, что все они не только умели читать по-арабски, но и разбирались в Коране. Мне много учиться не пришлось. До выселения я успела закончить только семь классов. В Киргизии же сразу пришлось работать, чтобы не умереть от голода. Арабский язык для меня тем более был недоступен, так что, читая Кязима по-балкарски, понимаю, каким должен быть истинный мусульманин. Его слова, обращенные к верующим, просты, красивы и многое разъясняют не только про пророка Мухаммеда, но и о том, как будет складываться нбалкарец /aаша посмертная жизнь.

Мы всегда читаем Кязима, когда собираемся вместе. Раньше наши люди много молились – хорошая привычка. Теперь же много пьют, не хотят трудиться и не особенно прислушиваются к голосу старших. Я думаю, что Кязим не о такой жизни мечтал. Если бы он увидел, что с нами стало, захотел бы жить?

Моя семья была зажиточной. Отец держал трех племенных быков и до тысячи овец. Однажды в стаде начался падеж. Никто не понимал, что случилось и как падеж остановить. Пошли к Кязиму. Он попросил сварить лопатку коровы и принести ему. Когда это было сделано, счистил все мясо, что-то рассмотрел на кости и сказал, что еще какое-то время падеж будет, но его удастся остановить. Он написал какие-то слова прямо на лопатке, велел обмотать ее белой тканью и повесить над дверью, чтобы отпугнуть злых духов.

Падеж прекратился, поголовье удалось сохранить. Тут как раз началась коллективизация, отец сдал скот в колхоз. Но его все равно преследовали, пока, к счастью, не вмешался наш родственник, работавший в совнаркоме.

Потом Кязим уехал в Кичмалку, и я его больше не видела. Перед отъездом он выглядел крепким и моложавым, от старших я слышала, что на Канитат он женился, когда ему было лет тридцать, а ей лет 16–17. Однако в момент отъезда в Кичмалку Канитат выглядела похуже Кязима, ведь женщины в горах рано стареют. Кязим же был очень жизнерадостным, наверное, это помогало ему отодвигать старость. Четыре семьи из Безенги попали в Казахстан, от них мы узнали о смерти любимых Кязима и Канитат.
 

Вспоминает Сагид Мечиев [*]

У родителей нас было четырнадцать: восемь мальчиков, старший – Мухаммат, и шесть девочек. За Мухамматом рождались только девочки, и моя старшая сестра Шапий вспоминала: «В это время сестры нашего отца говорили матери: «Если не родишь еще сына, прогоним тебя домой». А когда после шестой девочки родился Ахмат, устроили большой праздник». К началу войны в живых осталось только четыре сына и столько же дочерей – остальные умерли в детстве от различных болезней. Старший брат Мухаммат погиб в Гражданскую войну.

Кязим был среднего роста, круглолицый, краснощекий, белобородый. С рождения хром на левую ногу. Он не носил под мышками палку, как это обычно делали хромые. У него в руках всегда была камышовая палка, которую он придерживал обеими руками. В дальнюю дорогу отец выезжал на лошади. На коня из-за своего физического дефекта садился не с левой стороны, как большинство людей, а с правой. Правой ногой он наступал на стремя, с помощью руки закидывал левую ногу на круп животного. Палку свою пристраивал на облучок.

Обычной его одеждой были черкеска, горская рубашка, тканый пояс, на голове шапка, на ногах – сафьяновые или матерчатые чарыки, ноговицы, в холод – чарыки из кийиза. Когда весной занимался поливом участка, работал босиком. При сборе сена, чтобы ноги не скользили, обувался в чабыры.

На здоровье никогда не жаловался. До старости у него все зубы были целые. Из еды любил молочные блюда, калмыцкий чай.

Был постоянным защитником слабых, униженных. Готов был отдать последнее нищему, обездоленному. Вот что мне вспоминается. Кязим на ныгыше стал свидетелем спора бедняка и богача. Первый требовал справедливой оплаты за свой труд, а второй отказывался, необоснованно упрекая бедняка в лености. Кязим заступился за бедного горца, и богач стал оскорблять его, упирая на то, что не ущербному хромому быть судьей в их споре. На что Кязим ответил: «Справиться с моей хромотой помогает палка, а вот такой голове, как твоя, ничего не поможет». Люди стали смеяться, а богач, опозоренный, ушел с ныгыша.

Дом наш в Шики располагался на верхней окраине селения. Мы его делили на верхний и нижний этажи. В нижней части держали скотину, а в верхней, тоже разделенной пополам, жили сами. В одной из комнат была хужура (келья), где на полу лежал кийиз. Свободное время отец проводил там: читал книги, писал на небольшом столике, который размещал у себя на коленях. По вечерам на этот столик он ставил керосиновую лампу. Писал ручкой, а чтобы никто ему не мешал, плотно запирал двери.

Кузница отца располагалась рядом с домом, на берегу речки, на северной стороне. Она была построена таким образом, чтобы можно было видеть, что происходит во дворе дома, расположенного на южной стороне горы. В кузнице у окна стояла наковальня, напротив нее была вырыта неглубокая квадратная яма. Металл нагревали углем, поэтому в кузне имелось большое корыто с водой, ковш для остужения угля, другой мелкий инвентарь.

В кузнице ни на день не прекращалась работа – стук молотка был слышен с ранней весны до поздней осени. К весенним работам готовили плуги, лопаты, другие инструменты; к осени – серпы, косы, для косарей – молотки и оселки. Кроме того, постоянно всем нужны были ножи, подковы, наконечники к палкам.

С годами у Кязима сложился определенный распорядок дня. Проснувшись, он выходил из своего хужура, осматривал хозяйство, а уж потом направлялся в центр селения. По пути общался с людьми, а затем – один или с кем-то направлялся к кузнице.

Кязим спускался в углубление перед наковальней, надевал кожаный фартук, раскрывал угли, оставшиеся со вчерашнего дня, и начинал раздувать огонь. Когда раздавались удары молота, люди, независимо от того, было дело в кузнице или нет, потихоньку начинали собираться. Отец, смотря поверх очков и продолжая колдовать над железом, приветствовал каждого входящего. Когда он заканчивал работу, то остужал заготовку в воде, снимал очки, садился на край ямы и внимательно слушал рассказы односельчан о житье-бытье, умело и к месту вставляя свои реплики и советы, а то и сам частенько пускался в рассказ. Запомнился один из них, о его путешествии в Аравию. «В Турции, – вспоминал Кязим, – нам надо было сесть на корабль. Люди так толкались, что я услышал, как затрещали мои ребра. Тогда я вытянулся и попытался пробраться на корабль, опираясь на плечи стоящих рядом, а когда это не удалось, опустился на четвереньки и так пополз по трапу, оказавшись в конце концов первым на корабле». Говорил Кязим об этом столь живо, образно, в лицах, что сельчане буквально умирали от хохота, и не раз впоследствии просили поэта повторить его рассказ.

Практически каждый его рассказ был окрашен добрым юмором. Он любил шутить, ценил хорошую шутку. Говорил же обычно отец размеренно, неторопливо, словно прислушиваясь к каждому слову. Если ему не хватало балкарских слов, использовал арабские.

Когда приближалось время обеденного намаза, народ начинал расходиться из кузни. Многие звали Кязима разделить обеденную трапезу, на что отец отвечал шуткой: «Мне и дома надоели подгоревший хлеб и разбавленный айран, ничего лучшего и ты не предложишь» или же: «Конечно, я, как и мои друзья, проголодался, но ты же не зовешь к себе всех моих друзей». Но если отец чувствовал, что отказ может обидеть приглашавшего его человека, обязательно шел к нему в гости.

Вечером в доме собирались соседи, родственники, все рассаживались у очага. Девушки пели новые стихи Кязима, гости запоминали их, таким образом слово поэта передавалось из уст в уста.

Отец очень любил детей. Частенько к концу уроков он подходил к школе, расспрашивал ребятишек, много шутил, рассказывал поучительные истории, басни. Мне запомнилась одна из них. «Захотелось лисе полакомиться курятиной, увидела она петуха, погналась за ним. Петух вскочил на плетень, стал громко кукарекать. Лиса его спрашивает: «Дружок мой, что ты так кричишь?» А петух ей отвечает: «Настало время полуденного намаза, вот я кричу». «Так слезай, будем вместе совершать намаз». «Не спеши, – отвечает петух. – Вижу, вон идут охотники, подождем их». Лиса вздохнула, заторопилась: «Ты прав, мой друг, да умру я раньше тебя. Мне нужно обновить омовение. Побегу-ка и и вернусь чистой».

И еще что интересно: даже если ему было плохо, Кязим никогда не показывал своего плохого настроения. Всегда веселый, доброжелательный, он не любил грустить, и все, находившиеся рядом, заряжались его хорошим расположением духа.

 

Рассказывает Узеир Султанов [*]

Я воспитан Кязимом, который часто говорил, что лживое слово не угодно ни Аллаху, ни людям, а поэтому постараюсь говорить только то, что знаю сам, ничего не приукрашивая и тем более не привирая.

Моя мама – младшая дочь Кязима. Вероятно, поэтому отношение к моей матери было исключительно ласковое, нежное. Перешло оно и на меня – отношение ко мне бабушки и дедушки несло отпечаток любви их к моей матери. Отец мой, хотя впоследствии еще дважды женился, но вплоть до смерти вспоминал мою маму, которую звали Маймунат, а ласково – Аку. Мама умерла при следующих после меня родах, и я ее совсем не помню. Но знаю, что, умирая, она просила, чтобы я остался в семье ее отца, а двух старших чтобы забрали к себе Султановы.

Первые воспоминания о Кязиме чисто детские – он часто уезжал куда-то, а возвращаясь, всегда привозил мне халву, конфеты, а однажды – огромный кусок сахара, настоящую сахарную голову. Мне было не под силу разгрызть ее, и в следующий раз дедушка привез специальные щипцы. Помню, как приезжали в гости к Кязиму Кайсын Кулиев и Керим Отаров и тоже дарили мне гостинцы.


Рядом с нами жила одна из дочерей Кязима – Шапий и его сын Асхад, отец Тауки. Запомнилось, как Таука тяжело болел, а лечил его Кязим. Лечил всяческими народными средствами, и как-то предложил использовать необычное – урину. Это сейчас данный метод широко известен и апробирован, а откуда о нем узнал в те далекие годы Кязим, для меня и сейчас остается тайной. Естественно, мальчик и слышать не хотел о таком лекарстве, тогда Кязим стал давать его ему вместе с молоком, и вскоре Таука поправился.

Кязим ласково и ненавязчиво мог найти подход к любому ребенку. Он рассказывал мне сказки, причем так занимательно, чуть ли не на голоса, что герои сказок оживали, воочию представали перед моими глазами. Чаще всего дедушка рассказывал о Ходже Насреддине, причем, как я понял, став старше, анекдоты эти он переиначивал на местный лад, вводил в их сюжет персонажи людей, которых знал. Я забирался под его шубу, обнимал ручонками его хромую ногу и засыпал под мерный голос.

Помню и наш переезд в Кичмалку. Кязим со своим сыном Асхадом отправился туда среди первых. От других я слышал, что переезжали на повозках, заправленных быками, но мне запомнилась машина. Кязима посадили в кабину, а меня в кузов. Я расплакался, и мне разрешили сесть вместе с Кязимом. В Кичмалке нас поселили в бараке, который мне показался чуть ли не дворцом – может, потому, что там было светло, свет проникал через стекла окон в комнату, а в шикиевской сакле всегда царил полумрак.

В Кичмалке мы частенько сидели с дедушкой на скамейке возле нашего нового дома, он рассказывал о странах Востока, людях, с которыми там встречался. Все мне было интересно, вопросы так и сыпались из моего рта, но дедушка не уставал отвечать на самые глупые из них. Как-то раз, когда мы сидели на улице, кто-то из местных начальников вытащил из кобуры пистолет и начал стрелять по курам. Кязим прикрикнул на этого человека, поругал его, и тот прекратил стрельбу.

Дедушка начал учить меня арабскому алфавиту, а потом и счету, подготавливая к школе. А затем отправил меня туда, дав бумагу, карандаши. Но в школу меня не взяли как слишком маленького. Со слезами на глазах я пришел к Кязиму, и он успокоил меня, сказав, что сам будет учить. В школу меня приняли позднее, и уроки Кязима не прошли даром – мои успехи в арифметике пригодились и на уроке, и в общении со сверстниками – когда мы играли в «чижика», я, считавший быстрее, частенько по этой причине выигрывал.

Рядом с нами по-прежнему жила и дочь Кязима Шапий, у которой было восемь детей. Муж ее был коммунистом, председателем колхоза. Старший сын Кайсар – очень грамотный и доброжелательный. Дочь Лейла – на редкость красивая девушка, хохотушка, прекрасная танцовщица. Она проводила с нами много времени, и Кязим ее очень любил, как и я, мальчишка, постоянно ревновавший Лейлу к… бабушке и дедушке. Запомнился такой вот эпизод. Гаевы, соседи, поймали сома – огромную рыбину, значительно больше моего роста, но домой ее занести не решились. По каким-то поверьям усатую рыбу не рекомендовалось есть. Тогда Гаевы пришли к Кязиму за советом, как поступить. Он ответил, что ее можно есть, так как Коран запрещает употреблять в пищу только хищную рыбу. Гаевы отрезали часть для Кязима. Он долго отказывался, а потом взял, а когда рыбаки ушли, переполовинил кусок и велел мне отнести Шапий. Впоследствии я неоднократно выполнял подобные поручения дедушки.

Это были уже военные годы. Мой отец ушел на фронт, а Асхад вечерами приходил к нам, тревожась за нас. В моей памяти он остался мчащимся всадником в развевающейся по ветру белой бурке, хотя я его таким никогда не видел. В Кичмалке во время оккупации находились румыны. По моему детскому представлению, относились они к Кязиму уважительно. Запомнилось, как о чем-то с дедом долго и доброжелательно беседовал их офицер, потом он вернулся, принес шоколад.

Однажды прибегает Шапий – вся в слезах, слова не может вымолвить. Оказывается, ей сказали, что погиб Асхад – его и трех его товарищей убили предатели. Кязим был оглушен этим известием, слезы сами покатились из его глаз. И потом я его не раз видел плачущим – мягкая душа не могла смириться с жестокой несправедливостью. Смерть сына он перенес очень тяжело. Я был на прощании – Асхада похоронили в метрах семидесяти от того места, где мы жили. Кязим часто ходил на могилу к сыну. Я приносил ему кувшин с водой, и каждый четверг он делал намаз на могиле. Я тогда уже знал короткую молитву – дуа, и произносил ее вместе с ним. Эта боль дедушки даже спустя годы бьется в моем сердце, сохраняя в памяти каждое слово, каждую деталь тех его бесед с Аллахом. И когда несколько лет назад Таука захотел поставить камень на могиле отца и начал искать свидетелей захоронения, я показал ему это место. Могила Асхада была первой, расположенной в сторону Мекки. И в этом проявилось уважение людей к Кязиму.

А вскоре к нам прибежал Кайсар, и опять с печальной новостью – красавица Лейла пропала. Но Кязим в панику не ударился, стал расспрашивать людей, а вскоре выяснилось, что девушку украли карачаевцы. Было это как раз перед выселением…

День тот выдался теплым, мы с Таукой играли на берегу речки: собирали камушки, соревновались в меткости. Видели и машины, заполонившие селение. Но в нашем детском воображении их приезд трансформировался в нечто, связанное с прививками, которые только недавно делали нам врачи, и мы убежали еще дальше от селения. Нас искали на лошадях, буквально погнали домой, где уже стоял всеобщий плач. Люди собирали вещи, продукты, а Кязим упаковывал в связки книги. Их было много, более сотни, и уже ясно было, что все взять не удастся. Я начал помогать дедушке – ему было тяжело передвигаться, а нас все время торопили, подстегивали. Запомнилось то, что он делал все осознанно, без излишней суеты. Отказался от помощи прибежавшей Шапий, сказал, что управится сам, был собран. Эти печальные хлопоты он воспринял как предначертанное Аллахом, судьбу, от которой не уйдешь. Прежде всего, он побеспокоился о Коране, других религиозных книгах. Потом стал укладывать астрологические книги и среди них ту, которая объясняла сны. Раньше он открывал ее часто – люди рассказывали ему о своих снах, а он объяснял их, даруя надежду и успокаивая.

Потом я стал вытаскивать эти связки к машинам, у которых стояли конвоиры, какие-то люди в погонах. Именно они говорили, что можно с собой брать, что нельзя. Один из них увидел, что я вытащил уже две связки и помчался за следующей. Он побежал за мной в комнату, где дедушка на четвереньках увязывал книги. Этот человек грязно выругался, ударил прикладом по книгам, те рассыпались. Среди конвоиров были разные люди, встречались и совестливые, осознающие, что творится несправедливость, старающиеся хоть как-то смягчить ее. Но были и злые, нам попался, к сожалению, жестокий человек. Когда дедушка увидел, как тот поступил с книгами, заплакал – это были глухие, рвущиеся прямо из груди стенания, рыдания беспомощного старика, у которого забирали самое дорогое. Из рассыпавшихся книг конвоир нам не дал взять ни одной. Среди них на полу осталась и книга о снах. Но когда этот человек на мгновение отвернулся, я забежал в комнату, схватил ее и отнес к машине. Сказал об этом Кязиму, и он крепко, по взрослому, прижал меня к себе. Столько благодарности и нежности было в его глазах, что это запомнилось на всю жизнь. Кязим любовно относился ко всем детям, очень любил своих внуков, но мне почему-то казалось, что ко мне он относится лучше всех, может, потому, что я был сиротой, и отношение дедушки заменяло недополученную отцовскую ласку…

Вспоминаю первые дни после приезда, когда нас только вселили в какой-то барак. Хозяева его – старуха и старик – отвели нам место в самом углу, как самое теплое. Потом нашей семье выделили времянку, которая состояла из двух крошечных комнаток, но главное, что в ней была большая и очень теплая русская печка.

Лето того года выдалось засушливое, нестерпимо жаркое, даже речка, возле которой находился наш домик, вся пересохла. И вот как-то раз Кязим меня куда-то повел. Мы долго-долго шли вдоль речки. По дороге увидели высох­ший череп лошади, и дедушка захватил его с собой. Наконец мы остановились, Кязим достал какую-то книгу, раскрыл ее, стал нараспев читать и молиться. После этого он что-то нарисовал химическим карандашом на черепе, потом написал какие-то слова на клочке бумаги, вложил его в череп и отнес к воде. Мы вернулись домой, хотя я в тот момент ничего не понял. Помню только, что после обеда небо заволокли тучи, из которых пролился долгожданный животворный дождь. Помню и то, что на другой день к нам приезжал какой-то мужчина на лошади и привез полмешка зерна – так руководство колхоза отблагодарило Кязима за проведенный им обряд вызывания дождя.

В Казахстане людей тянуло к Кязиму. Каждый день к нам кто-то приезжал, приходил, приносили еду, вещи, старались помочь, чем могли. Кязим отказывался, а если брал, то в свою очередь помогал другим. Очень часто я относил еду разным семьям. Когда нам выделили теленка, дедушка попросил, чтобы его зарезали. Это сделали внуки Кайсар и Хайдар. Кязим оставил семье только одну ляжку, а остальное мясо попросил раздать.

Меня устроили в детский садик, и очень быстро я научился понимать, а потом и разговаривать по-русски. Кязим очень радовался этому, хвалил меня, говорил, что языки откроют мне дорогу в большой мир.

Как-то раз дедушка повел меня в какую-то землянку-погребок, где даже двоим было трудно развернуться. Там на топчане лежали какие-то железки. Кязим сказал, что здесь он сделает кузню, в которой буду работать и я. Чувствовалось, что руки его скучали по работе. Дедушка сдержал свое слово, и первым делом научил меня выковывать наконечники для стрел. Это мне удавалось куда лучше, чем кому-то из сверстников и даже некоторым из взрослых. Надо сказать, что все игрушки мои были сделаны дедушкиными руками. Имелась среди них и такая диковинка, которую мы между собой называли балкарской юлой. Была она из рога, конец которого тщательно отшлифовали, а верх отделали кошмой. Имелась и специальная плеточка, которая и заводила юлу.

Помнится, стояла зима, бабушка и дедушка одели меня, и я побежал на речку, уже покрывшуюся льдом. Там раскрутил свою игрушку – при этом она издавала сильный свист, и люди, проходившие по мосту, оборачивались на этот необычный звук. Подошли другие ребята, мы стали играть вместе. Сам не заметил, как оказался далеко от моста, на противоположном берегу реки. Лед здесь был тонким, на нем выступала вода. Мои новые ботиночки почти сразу промокли. Мне стало их так жалко, что я снял их и босиком побежал на берег. Но там не смог их надеть, потому что ноги были мокрыми. Так босиком и добрался домой. Ноги почти сразу окоченели, как я их не отморозил, не знаю. Прибежал домой весь в слезах от холода и боли. Кязим молится, прерывать молитву нельзя, а я реву во весь голос. Тогда он отвлекся, поднял свою палку – я испугался: сейчас, думаю, отдубасит. Но дедушка только дотронулся до меня кончиком палки, а все слова обратил к вошедшей в комнатку бабушке: ты где-то ходишь, а внук себе ноги отморозить может. Бабушка долго потом растирала мне ноги, и уже на следующее утро они ничуть не болели.


Как-то вечером к нам приехал человек, которого я принял за араба, видно, потому, что они разговаривали с Кязимом на арабском языке. Он привез в подарок деликатесное мясо. Помнится, что там было копченое ребро лошади, которое чуть ли не тает во рту, так хитро оно приготовлено. Способ этот такой – берется жирное ребро, которое помещается внутрь кишок этой же лошади, все вначале варится, а потом коптится над казаном. Человек этот пробыл с нами две ночи, и все это время они о чем-то говорили с дедушкой. А один из гостей привез мне в подарок необычный колокольчик с двумя рычажками – сверху и сбоку, при нажатии на которые раздавались мелодичные звуки. Понятно, что, балуя меня, эти люди хотели приятное сделать Кязиму, выказывая ему свое уважение и признательность.

Вспоминается из детства и такой эпизод. Лудильщик, русский человек, шел по улице, остановился около нас, поздоровался с Кязимом; о чем-то они стали говорить. Дедушка плохо знал русский язык, но как-то они поняли друг друга, даже я что-то пытался переводить. Кязим послал меня к бабушке за едой. Лудильщик, а он оказался человеком воспитанным и образованным, долго отказывался от еды, говоря, что ему неудобно объедать стариков. А откушав, сказал: «Скажи, отец, чем тебе помочь, что для тебя приятного сделать?» Дедушка попросил его склепать мне ведерко, и лудильщик прямо на наших глазах изготовил два маленьких ведерка. В них я носил в дом воду, пытаясь хоть чем-то быть полезным бабушке.

Холода в последнюю зиму Кязима достигали 45 градусов. Так получилось, что ходячим в семье я оказался один – бабушка и дедушка из дома не выходили. Русская печка была прожорливой, топлива не хватало. Кто-то, скорее всего Кайсар, привез нам буржуйку. Я бегал на станцию, когда приходил паровоз, из котла выгружали остатки углей, которые тут же разбирались переселенцами, в основном детьми. Здесь были русские, корейцы, казахи – все страдали от холода и голода одинаково. И если вначале некоторые к нам относились с предубеждением, называли изменниками родины, то вскоре это отношение изменилось. Теперь, спустя годы, мне думается, что немалую роль сыграл в этом и Кязим. Его доброта и сердечность, внимание к людям и набожность не могли не вызывать ответного чувства уважения.

Зима подходила к концу, уже на улицах появились лужи, когда дедушка сильно простыл и совсем слег. Болел он недолго, что-то около недели, очень сильно кашлял, но не стонал. Врачей, естественно, не было. Как-то утром я проснулся и увидел, что бабушка сидит у изголовья кровати, на которой, несмотря на то, что было уже светло, лежал неподвижно Кязим. Я спросил, почему дедушка не встает, а бабушка тихо-тихо ответила, что он умер. В дом стали приходить люди, потом подъехали сани, в которые и уложили дедушку. Его повезли в колхоз им. Тельмана – так по имени немецкого коммуниста называлось хозяйство, располагавшееся неподалеку. Поехали бабушка, Кайсар, еще кто-то. Помню снежные брызги из-под копыт лошадей, увозивших в неизвестное далеко самого родного мне человека...

Вскоре, перед самой пахотой, мы с бабушкой переехали в колхоз им. Тельмана. Вероятно, поспособствовал этому Кайсар, знакомый с руководителями хозяйства. Он же подарил нам двух коз. Но бабушка уже была не в состоянии ухаживать за ними, и пас коз за селом в основном я, доил их, вечером с молоком возвращался домой. Был у нас и огород, в котором росли кукуруза, фасоль, просо.

Как-то я пошел на могилу Кязима, которую еще до этого показала мне бабушка. Захватил с собой красивый платочек, подаренный кем-то из родственников, набрал в него землю с могилы, принес ее домой и положил под свою подушку. Не знал, как об этом сказать бабушке. А на следующий день не обнаружил платочка под подушкой – его нашла бабушка, спросила, что это такое. Я ей рассказал, она заплакала и попросила меня отнести землю обратно, сказав, что сама скоро туда придет, а я молодой, мне еще жить и жить. Я не понял тогда ее слов, хотя, конечно, замечал, как буквально на глазах угасала моя бабушка. А потом появилась первая кукуруза – в этих краях она была в диковинку, а бабушке была как весточка с далекой родины, которую ей уже было не суждено увидеть. И проснувшись как-то утром – меня разбудила Аминка, дочь Шапий, сказавшая, чтобы шел пасти коз, – я понял: что-то случилось. Спросил, где бабушка, а услышав, что она спит, догадался – бабушка умерла. Когда же я стал требовать, чтобы мне показали бабушку, Аминка сказала, что умерла не она, а Люба. Люба была нашей соседкой по Кичмалке, сумасшедшей, причем буйной. Во время припадков она могла ударить кого угодно; доставалось и мне, поэтому я ее не любил. Может, поэтому Аминка и обманула меня, назвав имя Любы. Я ей не поверил, но меня уговорил Кайсар, и я пошел пасти коз. А когда вернулся вечером, бабушки в доме уже не было. Ее похоронили возле дедушки. Наверное, она просто не смогла жить без него. Не помню, чтобы они ссорились. Если Кязим поругивал бабушку, то беззлобно, он любил ее, как и она его. Они расстались с бабушкой всего на несколько месяцев, чтобы встретиться уже там, на небесах. Хочется верить, что они встретились…

Старшая дочь Кязима забрала меня к себе. Она была грамотная, много читала, отличалась высокой внутренней культурой. Постоянно вспоминала отца, говоря, что такого человека небо посылает на землю нечасто, и нам повезло, что мы знали его, общались с ним.

Разговор о детях Кязима особый, и не мне его вести. Но все-таки хотел бы сказать несколько слов о Сагиде, моем дяде. Я его никогда не видел и знал только со слов самого Кязима и других родственников. Во время боевых действий его отделение попало в окружение, потом был немецкий плен, он убежал из перевозившего их вагона, пробирался к своим через Сальские степи. Их предали, снова плен. А уж потом, после войны, Красноярск, жизнь на поселении. Я так хотел его увидеть, молился, чтобы он остался живым, приехал к нам. Как-то, это было уже на Иссык-Куле, к нам завернула машина, и мне показалось, что в ней Сагид. Но это был кто-то другой. Вероятно, это мое ожидание шло оттого, что Кязим часто вспоминал про Сагида, ждал с ним встречи, но не дождался…

…Один из внуков Кязима – Володя был большой любитель рыбалки. Мы часто ездили в Астрахань, там познакомились с казахами. Они понимали наш язык, мы с ними подружились. Впоследствии один из них приехал к нам в гости в Кабардино-Балкарию. Володя очень хорошо готовил шашлыки, мы намариновали много мяса и поехали на Голубые озера. Там поставлен первый памятник Кязиму. К нам присоединились ребята-балкарцы, работавшие на турбазе. Они стали говорить о Кязиме, что, вот мол, неизвестно, где он похоронен, что умер голодной смертью. Мы не стали им отвечать, не стали объяснять, что мы внуки поэта. Но неприятно было слушать эти небылицы – да, Кязиму пришлось трудно, как и всем балкарцам, но и в выселении он остался Кязимом – всеми уважаемым человеком, правдолюбцем, душой народа. И не голодал – соплеменники о нем заботились, чему я свидетель, и попрощались с ним по-человечески…

 

Акт

от 19 марта 1958 года[*]

 

Мы, нижеподписавшиеся в составе Отарова К. С. – представителя Союза писателей КБАССР, Эристова А. К. – секретаря Кабардино-Балкарского обкома ВЛКСМ, Кучменовой-Мечиевой Шапий Кязимовны – дочери Кязима, Султанова Салимгерия Хажи-Мурзаевича, Мечиева Сагида Кязимовича – сына Кязима составили настоящий акт о нижеследующем:

1.    Нами установлено место нахождения могилы покойного Кязима Мечиева на сельском кладбище колхоза им. Тельмана Каратальского района Талды-Курганской области Казахской ССР (фотография прилагается). Могила Кязима обновлена нами, и сделана соответствующая опознавательная памятка.


2.    Со слов дочери Кязима Шапий, находившейся с момента прибытия в Талды-Курганскую область и до кончины поэта вместе с отцом, установлено, что после смерти Кязима Мечиева не осталось в семье никаких рукописей. Все рукописи поэта и его библиотека в момент переселения остались в доме Кязима в селении Кичи-Малыка Нагорного района КБАССР.


3.    Многие произведения Кязима сохранились в памяти дочери Кязима Шапий и многих лиц, близко знавших поэта в течение многих лет, имена которых сообщит Шапий дополнительно в целях помощи в работе кязимовской комиссии.

 

П о д п и с и

 

*  *  *

На далекой казахстанской земле 14 марта 1945 года умер Кязим Мечиев, основоположник балкарской поэзии. Ни в одной газете некролога не появилось. Да и мало кто знал, что в колхозе им. Тельмана Каратальского района Талды-Курганской области Казахской ССР доживал свой век ссыльный поэт, как и все балкарцы, причисленный к бандитам, с ярлыком спецпереселенца. Трудно пришлось поэту вдали от много раз воспетых им гор, от родной земли, от родного неба. Вскоре рядом с могилой Кязима появились десятки могил балкарцев и чеченцев, умерших от тифа и голода.

И по сей день покоится прах Кязима Мечиева в чужой для него земле, за тысячи верст от Балкарии. Не слишком ли надолго затянулась ссылка опального поэта? Он верил, что народ его рано или поздно возвратится в Балкарию, мечтал увидеть в ясном голубом небе над своей саклей в селении Шики свободно парящего орла и смерть принять, когда она придет, в собственном доме, у родного очага. Народ его возвратился, а он остался на чужбине.

Кязим Мечиев принадлежит Кабардино-Балкарии. Здесь он родился, здесь стал поэтом и мудрецом, здесь служил своему народу. Прах Кязима должен лежать в родной для него земле, чтоб можно было прийти и поклониться могиле великого поэта, а в сакле, где он жил и откуда был изгнан и сослан, надо открыть мемориальный музей. Это наш гражданский долг [*].

 

Рассказывает Абдуллах Бегиев [**]

Летом 1989 года мы отправились на поиски могилы Кязима. Для этого составили список умерших в тот год и список тех, кто был на их похоронах. На кладбище возили их не вместе, а по отдельности, чтобы каждый самостоятельно указал кязимовскую могилу. Раз за разом получали подтверждение верности нашего выбора, а когда и эфенди, приглашенный для проведения молебна, указал на то же самое место, поняли: дорогая сердцу каждого балкарца могила находится именно здесь. Почему эфенди запомнил, как хоронили Кязима? Он ответил на этот вопрос сам: «Мечиев был хаджи, не раз поклонялся святыням Мекки, и попрощаться с ним пришли многие».


Прояснил эфенди и дату смерти Кязима: «Его на санях привезли из соседнего селения в селение, где жила дочь Шапий, утром 15 марта и сказали, что он умер вчера». Следовательно, Кязим покинул наш мир 14 марта 1945 года. Есть еще одно подтверждение этой даты. Один из местных жителей[***] рассказал, что запомнил день смерти Мечиева, потому что именно в марте он вернулся с фронта и его отец собирался делать курмалык по этому поводу. Уже был назначен день праздника, совпавший с днем его рождения. Но праздник не состоялся, потому что именно в этот день привезли Кязима. Человек этот показал свой паспорт, где датой рождения было указано 15 марта.

Рассказывает Исхак Кучуков [*]

В 1998 году мы, бывшие студенты юридического факультета Казахского госуниверситета им. Кирова, решили встретиться – повод был значимый: двадцатилетие со дня окончания вуза. Вместе со мной в Алма-Ату поехали председатель Зольского районного суда Ильяс Топалов и бывший сотрудник МВД Ако Динаев. Дни возвращения в молодость пролетели как одно мгновение. Перед отъездом мы решили побывать в местах, где жил в годы депортации Ильяс Топалов, где навсегда осталась его сестренка, умершая в младенчестве, – в колхозе им. Тельмана Кара­тальского района Талды-Курганской области. И вот на служебной «Волге» моего однокурсника, заместителя генерального прокурора Казахстана Нур­махана Исаева мы отправились в путь. Проехав около 400 ки­лометров, добрались до поселка Кальпе – Ильяс вспомнил, что он находился недалеко от колхоза им. Тельмана. Пастух-казах указал нам направление. Проехали еще несколько километров, пересекли канал, за которым обнаружили дорогу, густо заросшую травой. По ней и двинулись. Вот и селение. На улицах ни души. В одном из домов заметили пожилого мужчину, объяснили ему цель приезда, он, в свою очередь, отыскал трех почтенных аксакалов. Один из них и вспомнил родителей и дядю Ильяса. Старики показали нам место, где жили балкарцы и карачаевцы. От улицы не осталось и следа, на месте домов – бугорки, заросшие бурьяном. Как оказалось, после отъезда балкарцев в домах никто не поселился, и они со временем развалились. Наступающие пески уничтожили и кладбище, где была похоронена сестренка Ильяса Топалова. Пора было уезжать, но тут кто-то из казахов сказал, что одна из могил наших земляков сохранилась, и повел нас к ней.

Добрались до могилы, заросшей густой высокой травой, раздви­нули траву и… обомлели. На проржавевшем памятнике из листо­вого железа было написано: Мечиев Кязим Беккиевич. Чувства наши поймет только тот, кто знает, сколь дорого это имя для сердца каждого балкарца.

Один из аксакалов произнес над могилой молитву, а прощаясь с нами, сказал: «Я слышал, этот акын для вашего народа, как для нас Джамбул. Но на могилах наших акынов стоят мавзолеи». Мы не могли поднять на него глаза, так нам было стыдно.

В Нальчике, взяв в попутчики депутата Эльбрусского райсовета Хасыма Гызыева, просим принять нас премьер-министра респуб­лики Хусейна Чеченова. Рассказываю ему об увиденном, говорю о том, как восприняли наш приезд местные жители, о необходимости принятия решения на правительственном уровне.

 

Рассказывает Хусейн Чеченов[*]

Не знаю точно, кто первым прилюдно высказал мысль о возвращении праха Кязима на землю предков, но знаю твердо одно: она – эта долгие годы несбыточная мечта о воссоединении певца и отчизны – жила в сердце каждого балкарца, пережившего депортацию. Говорили об этом Керим Отаров и Кайсын Кулиев – между собой, в дружеском писательском кругу, поднимая данную тему на том уровне, который им был доступен. Думал об этом Борис Зумакулов, долгие годы работавший секретарем обкома партии по идеологии, которому, к сожалению, так и не удалось гласно поставить столь знаковый вопрос. Ведь речь шла не о простом перезахоронении из одной могилы в другую – об акте. Акте особой значимости: своеобразного извинения за допущенный произвол, за поруганные честь и достоинство целого народа, огульные обвинения и гибель множества ни в чем не повинных людей. Должно было наступить другое время, прийти другие люди, понимающие, что покаяние не унижает государство, а поднимает его – поднимает на более высокий уровень: ответственности не только за настоящее и будущее своих граждан, но и за прошлое. Которое нельзя изменить, но которое надо помнить, извлекая уроки и выводы.

О возвращении Кязима я думал неоднократно – и в начале девяностых, когда этот вопрос был не в моей компетенции, и особенно часто, когда пришел во властные структуры. У каждого из нас, переживших выселение, в Казахстане, Киргизии остались могилы близких – родные плоть и кровь оказались разлучены не только временем, но и пространством. Километрами, в подавляющем большинстве случаев непреодолимыми, и от этой безысходности наполняющими сердце неизбывной печалью. Маме моей не раз снился один и тот же сон: мать ее, моя бабушка, оживала в нем, была молодой и красивой, радовалась и улыбалась, но под конец, уходя в свое невозвратное далеко, еле слышно спрашивала. Не укоряла, а именно спрашивала: «Почему ты, дочка, оставила меня здесь, почему не забрала с собой?» Сколько бы раз в детстве я ни слышал этот мамин рассказ, необъяснимая дрожь пробегала по телу, а глаза наполнялись предательской влагой. Тогда я еще не знал, что мужчины могут не стесняться этих слез – не слабости, а отчаяния боли и тоски бессилия.

Это чувство испытывал я, читая «Декаду» Семена Липкина, – помните момент, когда Зарема Отарова выводит слова песни-мольбы Кязима о том, что он согласен стать камнем, лишь бы не остаться на чужбине. И пронзительный – парой строчек ниже – эпизод обыска уже возвращающихся из изгнания людей, когда начальство узнало, что «они в мешках увозят выкопанные из могил кости умерших… Но разве можно оставить на чужбине своих умерших?».

Тем более останки того, кто олицетворял собой душу Балкарии? Так что письмо депутатов Эльбрусского  райсовета, обращение писательской интеллигенции республики ко мне, как к главе правительства, явилось в большей степени не поводом, а еще одним подтверждением того, что наконец-то  пришло время исполнения заветного желания каждого балкарца.

Нашел моментальную и твердую поддержку у Президента КБР В. М. Кокова, увидевшего в этом символический знак – черная страница истории балкарского народа завершается событием жизнеутверждающего смысла – возвращением не праха, а души. Возвращением памяти, надежд, будущности. Президент поинтересовался, какая нужна помощь. Ответил, что честью для меня будет справиться своими силами. Но подобное отношение Валерия Мухамедовича, искренняя неформальная заинтересованность, деловые советы вызывали особую благодарность.

Тогда я даже не представлял, какое множество проблем придется решать. Страна распалась, но составляющие этого распада – закостенелость, бюрократизм, инертность – еще более окрепли. Планировали зафрахтовать военный самолет, но Россия и Казахстан – государства суверенные, а значит, речь идет о пересечении государственных границ, для чего необходимы всевозможные согласования на самом высоком уровне. Одна сложность рождала другую, количество инстанций множилось, письма следовали одно за другим, составив со временем достаточно внушительный документооборот, а конца делу не предвиделось. Оно затягивалось, дни шли за днями, сплетаясь в месяцы, что у кое-кого могло создать (не удивительно, что такие реплики в конечном счете и прозвучали!) мнение в незаинтересованности руководства. И это было обиднее всего.

И наконец, Владимир Жамборов, руководивший в те годы внешнеэкономическим ведомством республики, непосредственно занимавшийся по моему поручению этим вопросом, в один из октябрьских дней доложил – к вылету все готово. И словно камень с души спал – решена проблема финансирования, подготовлен контейнер для транспортировки останков, утвержден маршрут следования, обещано содействие со стороны казахстанского руководства самого высокого ранга – добрый десяток телефонных разговоров проведен мною лично; гражданский самолет семейства «яков», идею зафрахтовать который подал Валерий Мухамедович, готов принять на свой борт членов делегации Кабардино-Балкарии. Жесткая ограниченность финансовых возможностей – достаточно сказать, что дозаправка самолета керосином была осуществлена за счет частных средств, да и минимальная вместимость транспортного средства не позволили расширить состав делегации. Полетели Владимир Жамборов как непосредственный ответственный от правительства за акцию, представитель духовенства Тахир-хаджи Атмурзаев и от Союза писателей КБР Ахмат Созаев и Сафарби Хахов.

1 ноября 1999 года в 6 утра самолет вылетел из Нальчика, с двумя дозаправками к вечеру добрался до Алма-Аты, где была организована торжественная встреча на уровне правительства республики, с участием многочисленных представителей Ассоциации народов Казахстана, наших соотечественников. Прозвучали слова глубокой благодарности за столь знаковый поступок, уверенности, что у народа, помнящего святые для него имена, большое и светлое будущее.

К полудню следующего дня эскорт машин добрался до места захоронения. Здесь работа была организована четко и оперативно – глава местной администрации (в Казахстане его называют акым), заранее предупрежденный, подготовил землекопов, необходимый инвентарь, расчистил место захоронения. Останки Кязима были извлечены из земли, помещены в саркофаг, и в этот же день делегация выехала в аэропорт, где ее ждал самолет, прибывший в Нальчик далеко за полночь.

Согласно предварительной договоренности с  начальником бюро судмедэкспертизы прах поэта был отвезен для идентификации. Предложение это исходило от Валерия Мухамедовича, и оно было абсолютно обосновано – надо было отсечь всевозможные кривотолки, на которые, к сожалению, охотников у нас еще превеликое множество. Тем более что достаточно остро встал вопрос о месте захоронения. Была у него не только человеческая составляющая, но и – что отрицать – национальная. Соразмеряясь с судьбой, конечно, это надо было делать в Шики, советуясь с душой – на мусульманском кладбище, в контексте реабилитации народа – у мемориала. У любого из этих решений были свои противники и сторонники, свои за и против, начиная с тех доводов, что если прах поэта отвезти в высокогорное село, его могила станет практически недоступна для большинства жителей республики, и кончая теми суждениями, что курортная зона Долинска не лучшее место для последнего приюта.


2 ноября на писательском съезде, проходившем в Доме печати, этот вопрос был поставлен передо мной старейшиной Бекмурзой Толгуровым, родственником поэта Ачаном Кучменовым, представителями творческой интеллигенции Эльдаром Гуртуевым, Алимом Теппеевым, Магометом Мокаевым, Танзилей Зумакуловой. К этому времени всесторонняя экспертиза, подтвердившая подлинность привезенных останков, была завершена, оттягивать и дальше процесс предания их земле представлялось кощунственным, а следовательно, надо было принимать решение, способное погасить нездоровые страсти. Какое оно – известно, как и то – и это подтвердило время – что верное и взвешенное. Из дома кязимовского сына Сагида в Шалушке прах великого балкарца был перевезен в Долинск и предан земле.

Могила эта куда больше чем простое захоронение, это памятник всем невернувшимся, это место поклонения и святости, и – как ни парадоксально данное словосочетание – жизнеутверждающий некрополь, ибо не могущество тлена являет собой он, а символизирует великую справедливость жизни – люби людей и любовь их дарует тебе бессмертие.

 

*  *  *

…При исследовании черепа были установлены некоторые сохранившиеся возрастные данные по состоянию стреловидного, венечного, затылочного швов, а также половые признаки, которые были подтверждены и при исследовании тазовых костей, по диаметру вертлужных впадин, форме входа в малый таз. Отсутствие хрящевой ткани на костях, их хрупкость, порозность и плотность позволили сделать вывод о давности захоронения тела.

Также проводились исследования нижних конечностей, сопоставление их с анамнестическими данными (показания свидетелей, родственников) об имевшей место аномалии развития костей левой голени. Спектрографически были установлены соотношения в химическом составе костей калия, стронция, кальция.

На основании изложенного был сделан вывод, что исследованные костные останки принадлежат поэту Кязиму Мечиеву [*].

 

А. Мечукаев, начальник Бюро судебно-медицинской экспертизы

Министерства здравоохранения КБР
 

ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 550[*]

Совета Министров РСФСР

 

от 16 октября 1974 г.                                                                       г. Москва

 

О присвоении имени К. Б. Мечиева районной библиотеке отдела культуры Советского райисполкома Кабардино-Балкарской АССР.

 

Совет Министров РСФСР постановляет:

Принять предложение Совета Министров Кабардино-Балкарской АССР и Министерства культуры РСФСР о присвоении имени балкарского советского поэта, зачинателя балкарской литературы Кязима Беккиевича Мечиева районной библиотеке отдела культуры Советского райисполкома и впредь именовать ее – районная библиотека имени К. Б. Мечиева.

 

Зам. Председателя

Совета Министров РСФСР Н. В а с и л ь е в

 

Управляющий Делами

Совета Министров РСФСР И. С м и р н о в

 

 

ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 416[**]

Совета Министров Кабардино-Балкарской АССР

 

8 октября 1979 г.                                                                       г. Нальчик

 

О присвоении имени основоположника балкарской литературы Кязима Мечиева средней общеобразовательной школе с. Безенги.

 

В соответствии с постановлением бюро обкома КПСС от 28 августа 1979 г. (протокол № 18) «О 120-летии со дня рождения основоположника балкарской литературы Кязима Мечиева», Совет Министров Кабардино-Балкарской АССР п о с т а н о в л я е т:


1. Принять предложение исполкома Советского районного Совета народных депутатов о присвоении имени основоположника балкарской литературы Кязима Мечиева средней общеобразова­тельной школе с. Безенги.


2. Просить Совет Министров РСФСР присвоить имя основоположника балкарской литературы средней общеобразовательной школе с. Безенги.


Председатель

Совета Министров КБАССР К. С. К у ш х о в

 

Управляющий Делами

Совета Министров КБАССР Е. С. О р л и н с к и й

 

 

РАСПОРЯЖЕНИЕ № 628-Р[*]

Совета Министров Кабардино-Балкарской АССР

 

23 декабря 1989 г.                                                                       г. Нальчик

 

Довести до сведения, что Совет Министров РСФСР распоряжением от 13 декабря 1989 г. № 1139-р принял предложение Совета Министров КБАССР, Минкультуры РСФСР и Союза писателей РСФСР о присвоении имени балкарского советского поэта К. Б. Мечиева Кабардино-Балкарской юношеской библиотеке. Впредь именовать ее Кабардино-Балкарская республиканская юношеская библиотека имени К. Б. Мечиева.

 

Председатель

Совета Министров КБАССР М. Ш. М а м х е г о в

 

 

73

 


[*] По посемейному списку 1886 г., год рождения – 1865-й, т. к. на 1 января 1886 г. Кязиму уже полных 20 лет. Месяц рождения – октябрь.

[*] Со слов очевидцев; не подтверждено документально.

[*] Очерки истории балкарской литературы. Нальчик: Эльбрус, 1981. С. 57.

[**] Центральный государственный архив КБР, ф. 9, оп. 1, д. 13, л. 31 об.– 32. (Далее ЦГА КБР.)

[***] Это свидетельствует о совершении хаджа отцом Кязима.

[*] Кязимне эсгериулери // Шуёхлукъ. 1958. № 2. С. 117–139. Здесь и далее перевод с балкарского Т. Биттировой, литературная обработка – авторов. Автор воспоминаний Токай Хуламханов был зятем Кязима, мужем его сестры Дарины. Брак был недолгим, закончился разводом.

[*] Григорьева Р. На родине поэта // Кабардино-Балкарская правда. 1959. 9 октября.

[*] Очерки истории балкарской литературы. Нальчик: Эльбрус, 1981. С. 59.

[*]  * «И мой огонь горел…»: Эссе о Слове Кязима. Нальчик: Эльбрус, 1996. С. 26.

[**] Продолжение. См. с. 62.

[*] ЦГА КБР, ф. 6, оп. 1, д. 592, т. 2, л. 33.

[**] Приговор сельского схода был необходим для получения заграничного паспорта и являлся своеобразным поручительством, свидетельствующим о неимении недоимок.

[***] ЦГА КБР, ф. 6, оп. 1, д. 637, л. 73.

[*] Литературная запись от 16 октября 2001 г., сел. Кичмалка.

[**] ЦГА КБР, ф. 6, оп. 1, д. 687, т. 2, л. 285.

[*]  * Очерки истории балкарской литературы. Нальчик: Эльбрус, 1981. С. 79–80.

[**] Всегда с народом // Кабардино-Балкарская правда. 1959. 9 октября.

[*] Локман-хаджи Баучиевич Асанов (1874–1931) родился в сел. Му­хол. С малых лет об­учался арабской грамоте и основам ислама. Подростком уехал учиться в Дагестан. По словам Кязима Мечиева, по возвращении оттуда он заново отстроил мечеть в родном селении. Первые его шаги в просветитель­ской деятельности связаны с препода­ванием в примечетском медресе. Локман совершил свой первый хадж в Мекку и Медину в конце XIX века, причем в период паломничества учился в Каирском университе­те «Аль-Азхар», где получил диплом с правом преподавания в мед­ресе. Второй раз он совершил хадж в начале XX века, после чего занимался активной педагогической деятельностью. Труд­ности, связанные с отсутствием учеб­ников на родном языке, характерные для всех примечетских медресе, заста­вили Локмана-хаджи заняться обеспечением литературой своих учеников. Благодаря связям с дагестанскими учеными он снабжает учащихся литературой на близкород­ственном кумыкском языке, помогает издателям из Темир-Хан-Шуры в реа­лизации их книжной продукции. Пер­вые книги на арабском алфавите стоили очень дорого, поэтому не все желающие и знавшие арабскую грамо­ту могли иметь их. Считалось суабом (богоугодным де­лом), если имеющий достаток человек покупал или дарил книгу неимущим.

[**] См.: Биттирова Т. Религиозная культура и литература карачаево-балкарцев. Карачаевск, 1999. С. 39–40.

[*]  * Литературная запись от 6 февраля 2003 г.

[**] Продолжение. См. с. 62, 65.

[*] ЦГА КБР, ф. 6, оп. 1, д. 881, л. 22.

[*] Продолжение. См. с. 62, 65, 78.

[*]  * Григорьева Р. На родине поэта // Кабардино-Балкарская правда. 1959. 9 октября.

[**] Там же.

[*] Боевое содружество // Воспоминания участников Октябрьской революции и Гражданской войны в Кабардино-Балкарии. Нальчик: Эльбрус, 1981. С. 300–301.

[*]  * Диктофонная запись от 12 января 2003 г.

[**] Продолжение. См. с. 62, 65, 78, 82.

[*] ЦГА КБР, ф. Р-195, оп. 1, д. 14, л. 69.

[*] ЦГА КБР, ф. Р-6, оп. 1, д. 658, л. 1 об.

[**] Там же, ф. Р-195, оп. 1, д. 16, л. 56.

[***] Там же, ф. Р-71, оп. 1, д. 30, т. 1, л. 42.

[*] Литературная запись от 21 октября 2001 г., 18 января 2003 г., сел. Шалушка.

[*] Литературная запись от 15 февраля 2003 г., сел Шалушка.

[*] Литературная запись от 15 февраля 2003 г., сел. Шалушка.

[*]  * Продолжение. См. с. 62, 65, 78, 82, 86.

[*]* Кязим – Быллымны къонагъы // Горняцкая слава. 1990. 10 февраля.

[*]  * В этих строчках игра слов: тогъай-ногъай.

[**] Литературная запись от 20 декабря 2002 г., г. Нальчик.

[*] Литературная запись от 13 апреля 2003 г., сел. Нижняя Жемтала.

[*]  * Литературная запись от 10 октября 2001 г., сел. Безенги. Пер. с балк.

[**] Биз Кязимни бек уста таныучу эдик // Коммунизмге жол. 1989. 20-чы октябрь.

[*] Таумурзаев Д. Вечное древо жизни // Советская молодежь. 1988. 19 ав­густа.

[*]  * Кучмезова Р. «И мой огонь горел…»: Эссе о Слове Кязима. Нальчик: Эльбрус, 1996. С. 27–28.

[**] Биз Кязимни бек уста таныучу эдик // Коммунизмге жол. 1989.
20-чы октябрь.

[*] Поэт нартского размаха // Кабардино-Балкарская правда. 1959. 9 октября.

[*] Кязим бла мени атам // Заман. 1999. 26-чы июнь.

[*]  * Из выступления на литературном вечере 6 июня 1940 года (Николаев С. Литературный вечер Кязима Мечиева // Социалистическая Кабардино-Балкария. 1940. 14 июня).

** Литературная запись от 10 октября 2001 г., сел. Безенги.

[**]7

 

[*] Литературная запись от 22 января 2003 г.

[*] Ол уллу адамны сыфаты бюгюнча эсимдеди // Коммунизмге жол. 1989. 20-чы октябрь.

[*]  * Диктофонная запись от 23 января 2003 г.

[**] Литературная запись от 10 октября 2001 г., сел. Безенги.

[*] Литературная запись от 16 октября 2001 г., сел. Кичмалка.

[*] Дочь Шапий Мечиевой. Литературная запись от 4 февраля 2003 г., г. Нальчик.

[*]  * Киреев М. 60 лет у кузнечного горна // Социалистическая Кабардино-Балкария. 1939. 9 сентября.

[*]* Литературная запись от 30 января 2003 г., г. Нальчик.

[*] Талант и мудрость // Кулиев К. Так растет и дерево. М.: Современник, 1975. С. 290–291, 294–295.

[*] «И мой огонь горел…»: Эссе о Слове Кязима. Нальчик: Эльбрус, 1996. С. 14–16.

** В этом – счастье // Кабардино-Балкарская правда. 1959. 9 октября.

[**] 

 

[*] Биз Кязимни бек уста таныучу эдик // Коммунизмге жол. 1989. 20-чы октябрь; Кязим бла бир элде // Минги тау. 1984. № 4.

[*] Литературная запись от 14 апреля 2003 г., пос. Кашхатау.

[*] Литературная запись от 12 марта 2003 г., сел. Чегем II.

[*] Продолжение. См. с. 90.

[*] Башиева С. Уроки нравственности // Кабардино-Балкарская правда. 1989. 20 октября.

[**] Архивная справка, полученная на запрос авторов книги. Фамилии, имена, отчества и возраст указаны так, как в архивном документе (Архивный фонд Информационного центра МВД КБР, ф. 11, оп. 2, д. 33, л. 116).

[*]  * Башиева С. Уроки нравственности // Кабардино-Балкарская правда. 1989. 20 октября.

[**] Продолжение. См. с. 70.

[*] Литературная запись от 28 января 2003 г.

[*]  * Продолжение. См. с. 116.

[**] Дочь Шапий Мечиевой. Литературная запись от 28 января 2003 г.

[*] Жена Ахмата Мечиева, сына поэта. Литературная запись от 28 января 2003 г.

[*] Очень хорошо.

[*] Продолжение. См. с. 112.

[*] Литературная запись от апреля 2003 г.

[*] Литературная запись от 14 апреля 2003 г., пос. Кашхатау.

[*] Атабыз // Минги тау. 1984. № 4.

[*] Литературная запись от 10 января 2003 г.

[*] Из личного архива К. Отарова. Предоставлено Риммой Отаровой и Танзилей Хаджиевой.

[*] Шабаев Д. Правда о выселении балкарцев. Нальчик: Эльбрус, 1992. С. 192–193.

[**] Диктофонная запись от 12 января 2003 г.

[***] Таука Мечиев  уточнил имя и фамилию – Бейсенбек Кошубаев.

[*] Возвращение Кязима // Газета Юга. 2000. 7 декабря.

[*]   * Председатель Правительства КБР. Диктофонная запись от 14 июня 2003 г.

[*] Из письма руководства БСМЭ за № 792 от 21. 02. 2003 г. на запрос авторов книги.

[*] ЦГА КБР, ф. Р-1025, оп. 4, д. 141, л. 249.

[**] Там же, д. 581, л. 111.

[*] ЦГА КБР, ф. Р-1025, оп. 7, д. 327, л. 70.

О присвоении имени основоположника балкарской литературы Кязима Мечиева средней общеобразовательной школе с. Безенги.