Телевикторина

Что запомнилось о тех годах? Очень немногое, а вместе с тем самое важное. Детская память – она цепкая, выхватывает как будто детали, а со временем понимаешь: главное – в человеке. Помню Мечиева с 1937 года, помню по его отношению ко мне. Он мне имя дал, был как бы крестным отцом. Дело в том, что я сирота – отца раскулачили, меня воспитывала бабушка. Так вот Кязим постоянно опекал меня – то кусочком сахара угостит, то кулечек с леденцами вручит. Конфеты привозили из Нальчика торговцы, в основном евреи, грузины. Привозили также мануфактуру, меняя все это на шерсть. Порой казалось, что старик меня, соседского мальчишку, больше внука жалел.

Скажу честно, было очень приятно ощущать к себе подобное отношение со стороны человека, которого все в селении уважали, чтили, чьи стихи и песни знали наизусть, к слову которого прислушивались. Помогать людям было для Кязима насущной потребностью. Все работы по железу – сохи, косы, подковы – выполнялись им, сохраняли тепло его рук. Но главная, если так можно выразиться, работа души – боли, печали, тревоги селян, тоже проходила через него, неся в себе отпечаток его мысли, ума, слова.

Доброта Кязима не была избирательной, направленной лишь, к примеру, на родных, близких, знакомых. В нашем селении жил один русский старик. Не знаю, откуда он взялся, но помню, что был совсем беспомощный. Как-то он упал прямо на улице и сильно, до крови, расшибся. И первым ему помощь оказал именно Кязим, попросивший нас, ребятишек, позвать своего сына, а когда тот пришел, они вместе отнесли старика к себе домой. Там он его искупал, рану перевязал, а потом и накормил.

Что еще врезалось в память? Как к Кязиму приезжал Кайсын. Они подолгу сидели в кузне или рядом, на пригорке, о чем-то разговаривали, бывало, спорили, но чаще смеялись и радовались, как маленькие дети. Помню, что Мечиев переводил Кайсыну суры из Корана, видел, как Кулиев доил кязимовскую корову. Таких приездов Кайсына в Шики было не один и не два, и все время он останавливался в сакле Кязима.

К Мечиеву приезжали многие, бывало, всадник за всадником спешивались у его кузни, заходили внутрь, оставались на беседу. Кязим при этом, случалось, и работу не прерывал. Кстати говоря, уголь для своей кузни делал он сам, бывало, помогали ему мальчишки – огонь всегда притягивает, как и человек, имеющий дело с пламенем.

У нас в селении была мечеть, располагавшаяся на другой стороне реки. Кязим, как хаджи, на кошме впереди всех сидел, а старики сзади. Он показывал и рассказывал, как намаз делать, как молитву читать. Но при этом никогда не был религиозным ортодоксом. К примеру, не запрещал и выпить, но при этом не уставал повторять: пить можно, только ума пропивать не надо, никогда нельзя терять человеческий облик. Он и зрелища, как другие муллы, не запрещал, наоборот, много и интересно рассказывал сельчанам о только что открывшемся балкарском театре, на одном из спектаклей которого побывал.

Бескорыстный, скромный, простой человек, ничем среди других не выделявшийся, – носил обычную балкарскую одежду – таким он и запомнился. Как и его жена (она была родственницей моей бабушки), у которой поэт находил понимание и которая ни разу не попрекнула бессребреника Кязима. Только со временем мы поняли, что он был пророком для своего народа, мог видеть будущее. Если вчитаться в его стихи, то найдешь и предупреждение о грядущем развале страны, и боль о потере нравственных ориентиров.

…Стоит перед глазами картина переезда Кязима в Кичмалку. Люди не хотели покидать насиженных мест, родных очагов, ехать туда, где никто их не ждал, и поэтому власти долго не могли убедить шикинцев в обоснованности этого решения. Тогда и обратились за помощью к Кязиму. И он поехал первым. Вижу, как сейчас, телегу, запряженную быками, на ней седобородого старца – как всегда, с ясным и открытым лицом, с которогоp style= не сходит улыбка ребенка. Лишь в глазах его печаль и слезинок блеск. А люди плакали навзрыд, плакали, словно предчувствуя, что впереди, всего через несколько лет, их, вслед за этим, полудобровольным переселением к новому месту жительства, ожидает другое – страшное и беспощадное выселение, потеря родины. Именно сегодня, именно он, наш главный учитель, начал путь скорби, который предстояло пройти всему балкарскому народу.

 

Рассказывает Ахмат Суйдумов [*]

В Шики крыша нашего дома была двором Кязима, мы часто общались, и поэтому его образ запечатлелся в самых первых моих детских воспоминаниях. Самому Мечиеву было в то время где-то к шестидесяти.

Став немного старше, я постоянно заглядывал в его кузню – качал горн, а Кязим ковал, изготавливая самые различные инструменты для сельчан – косы, тяпки, ножи, топоры, подковы. Не помню, чтобы хоть раз он взял плату за свою работу, но от еды или чашки бузы не отказывался. В его хозяйстве были коровы, овцы. Вся семья работала не покладая рук. Мечиев проводил в кузнице весь свой день – здесь же принимал пищу, регулярно молился. Не помню его грустным или унылым, жалующимся на что-то. Наоборот – с доброй улыбкой на устах, балагурящий; шутки его запоминались, передавались от человека к человеку. Никогда никого не обижал, не поучал людей, смотря на них свысока, а скорее наставлял. Если кто-то провинился, поправлял, рассказывал о жизненных ситуациях, поступках людей, ссылался на Коран. В горе всегда был рядом, не просто утешал, а искренне сочувствовал, словно брал чужое горе на себя. С детьми говорил как с равными, убеждал в необходимости знаний.

Не раз приезжал в Шики Кайсын Кулиев, оставался на ночевку. Общались они весело, но во всем чувствовалось уважительное отношение Кайсына к Кязиму и глубоко товарищеское Мечиева к Кулиеву. Кайсын доил мечиевскую корову, приносил с пастбища в бурдюке молоко. Об этом остались строчки стихов: «Сумасшедший Кулиев Кайсын приехал ко мне домой и свалился на постель. А вечером пошел доить моих коров».

Очень уважаемый человек был Кязим, никогда мимо не пройдет, всегда, кого встретит, остановится, поговорит и с женщиной, и с мужчиной. И были ему эти разговоры не в тягость, от людей он не уставал, получал от встреч с ними удовольствие. Он много знал, много говорил, не унижая, поучал. Доброта его, его глубокая вера не могли не притягивать людей. Но что интересно, Кязим веру никому не навязывал. Однако, глядя на него, люди тянулись и к вере. Они шли к нему в дом – Кязим жил около речки, затем умывались холодной водой, а уж потом направлялись в мечеть и там молились.

Помнится, Мечиев опекал одного сумасшедшего сельского мальчишку. В его доме этот несчастный паренек находил и еду, и одежду, его здесь и купали, обращаясь, как с родственником. Этот больной человек очень Кязима любил. Жизнь его в ссылке закончилась трагически – съели волки.

В 1942 году меня забрали в армию, и больше я Кязима не видел. А когда в газетах, уже в конце пятидесятых годов, появились мечиевские портреты, многие односельчане повесили их среди фотографий родственников. Наши старики радовались, когда о нем стали писать. Не встречал я среди балкарцев человека, равного Кязиму. Бог создает таких людей как исключение, как пример всем нам.

 

Рассказывает Тоняка Кумукова [*]

Знаю о Кязиме и бабушке со слов мамы, которая много рассказывала о них. Бабушке исполнилось четырнадцать лет, когда Кязим женился на ней. Была она очень доброй, спокойной, на детей ни разу руку не подняла. Горя и потерь с лихвой испытала – умирали дети в младенчестве, от болезней, в частности от холеры. Кстати, мама рассказывала, что умерших от холеры Кязим сам обмывал, при этом не предохранялся, только молитву творил. И никогда не болел, знал немало народных средств. Например, бабушку от жировиков на голове он избавил так – набрал дождевых червей, сжег их, а пепел насыпал в жировики, предварительно сделав надрезы. Через несколько дней болячки исчезли. Вправлял он и вывихи, лечил желудочные спазмы…

Особое отношение Кязима к униженным – факт общеизвестный. Все нищие, попадавшие в Шики, первым делом спрашивали, где мечиевский дом, потому что знали: здесь их ждет и кров, и пища. Мать вспоминала, однажды в доме ночевали четырнадцать человек. Когда постучался четырнадцатый, моя мать, открывая ему ворота, сказала, что в доме нет уже ни хлебной крошки, ни свободного местечка, где можно примоститься. Это услышал вышедший на стук вслед за ней Кязим; он отругал дочь, впустил нищего, сказав, что людей без тепла нельзя оставлять, а с пищей Бог поможет. Прошло какое-то время, вновь раздался стук в ворота. Открыли, а там сразу несколько человек. Мама стала им объяснять, что в доме нечего поесть, как и нет места, а в ответ услышала: «Мы не на постой и не за едой. Мы чабаны, отару гоним, решили заглянуть к Кязиму, оставить ему ягненка».

Кязим поблагодарил их, а матери сказал: «Это не мне Бог пищу послал, это он нищего пожалел». Бедные люди, бывало, жили у нас неделями, а то и месяцами.

Еще мама рассказывала. Сшили сестры Кязиму новый тулуп. Вышел он в нем к людям, а совсем скоро вернулся, но в другом тулупе – порванном, ношеном. Спрашивают сестры: «А где же твой?». Кязим им и отвечает: «Видите, в чем нищий ходит? В дороге все время, подаяние просит, замерзает. Ему в тепле надо быть. А мне тулуп зачем? Я ведь из дома редко выхожу, не замерзну». Зато видели бы вы, как нищий обрадовался.

 

*  *  *

…Кязим Мечиев едет в Москву на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Последние дни он жил под впечатлением от этой поездки. Чистое, вдохновенное сердце певца предчувствует новые песни, которые родятся в нем в красной столице. По возвращении Мечиева из Москвы Союз писателей организует большой вечер, посвященный творчеству этого чудесного старца [*].

 

Рассказывает Измаил Рахаев *[*]

Кязим был близким родственником моего дедушки Махая Рахаева. Когда по торговым делам родственники приезжали в Нальчик, то останавливались у нас, в Хасанье. Появлялись они в воскресенье, так как большой базар раньше собирался по понедельникам. Я был тогда совсем маленьким, но точно помню, как Кязим и Махай раскладывали молитвенные коврики и молились по несколько раз в день. Отношения между ними были самые добрые, и поддерживали они их все долгие годы своего знакомства. Скажу больше, они и арестованы были одновременно. Сейчас это кое-кто пытается поставить под сомнение, мол, где доказательства, но я знаю точно, что в 1937 году Кязим сидел с Махаем в одной камере. Поэта обвиняли в проповеди ислама, а моего деда посадили по той причине, что его старший сын Беслан служил в царской армии.