Телевикторина

Как-то вечером к нам приехал человек, которого я принял за араба, видно, потому, что они разговаривали с Кязимом на арабском языке. Он привез в подарок деликатесное мясо. Помнится, что там было копченое ребро лошади, которое чуть ли не тает во рту, так хитро оно приготовлено. Способ этот такой – берется жирное ребро, которое помещается внутрь кишок этой же лошади, все вначале варится, а потом коптится над казаном. Человек этот пробыл с нами две ночи, и все это время они о чем-то говорили с дедушкой. А один из гостей привез мне в подарок необычный колокольчик с двумя рычажками – сверху и сбоку, при нажатии на которые раздавались мелодичные звуки. Понятно, что, балуя меня, эти люди хотели приятное сделать Кязиму, выказывая ему свое уважение и признательность.

Вспоминается из детства и такой эпизод. Лудильщик, русский человек, шел по улице, остановился около нас, поздоровался с Кязимом; о чем-то они стали говорить. Дедушка плохо знал русский язык, но как-то они поняли друг друга, даже я что-то пытался переводить. Кязим послал меня к бабушке за едой. Лудильщик, а он оказался человеком воспитанным и образованным, долго отказывался от еды, говоря, что ему неудобно объедать стариков. А откушав, сказал: «Скажи, отец, чем тебе помочь, что для тебя приятного сделать?» Дедушка попросил его склепать мне ведерко, и лудильщик прямо на наших глазах изготовил два маленьких ведерка. В них я носил в дом воду, пытаясь хоть чем-то быть полезным бабушке.

Холода в последнюю зиму Кязима достигали 45 градусов. Так получилось, что ходячим в семье я оказался один – бабушка и дедушка из дома не выходили. Русская печка была прожорливой, топлива не хватало. Кто-то, скорее всего Кайсар, привез нам буржуйку. Я бегал на станцию, когда приходил паровоз, из котла выгружали остатки углей, которые тут же разбирались переселенцами, в основном детьми. Здесь были русские, корейцы, казахи – все страдали от холода и голода одинаково. И если вначале некоторые к нам относились с предубеждением, называли изменниками родины, то вскоре это отношение изменилось. Теперь, спустя годы, мне думается, что немалую роль сыграл в этом и Кязим. Его доброта и сердечность, внимание к людям и набожность не могли не вызывать ответного чувства уважения.

Зима подходила к концу, уже на улицах появились лужи, когда дедушка сильно простыл и совсем слег. Болел он недолго, что-то около недели, очень сильно кашлял, но не стонал. Врачей, естественно, не было. Как-то утром я проснулся и увидел, что бабушка сидит у изголовья кровати, на которой, несмотря на то, что было уже светло, лежал неподвижно Кязим. Я спросил, почему дедушка не встает, а бабушка тихо-тихо ответила, что он умер. В дом стали приходить люди, потом подъехали сани, в которые и уложили дедушку. Его повезли в колхоз им. Тельмана – так по имени немецкого коммуниста называлось хозяйство, располагавшееся неподалеку. Поехали бабушка, Кайсар, еще кто-то. Помню снежные брызги из-под копыт лошадей, увозивших в неизвестное далеко самого родного мне человека...

Вскоре, перед самой пахотой, мы с бабушкой переехали в колхоз им. Тельмана. Вероятно, поспособствовал этому Кайсар, знакомый с руководителями хозяйства. Он же подарил нам двух коз. Но бабушка уже была не в состоянии ухаживать за ними, и пас коз за селом в основном я, доил их, вечером с молоком возвращался домой. Был у нас и огород, в котором росли кукуруза, фасоль, просо.

Как-то я пошел на могилу Кязима, которую еще до этого показала мне бабушка. Захватил с собой красивый платочек, подаренный кем-то из родственников, набрал в него землю с могилы, принес ее домой и положил под свою подушку. Не знал, как об этом сказать бабушке. А на следующий день не обнаружил платочка под подушкой – его нашла бабушка, спросила, что это такое. Я ей рассказал, она заплакала и попросила меня отнести землю обратно, сказав, что сама скоро туда придет, а я молодой, мне еще жить и жить. Я не понял тогда ее слов, хотя, конечно, замечал, как буквально на глазах угасала моя бабушка. А потом появилась первая кукуруза – в этих краях она была в диковинку, а бабушке была как весточка с далекой родины, которую ей уже было не суждено увидеть. И проснувшись как-то утром – меня разбудила Аминка, дочь Шапий, сказавшая, чтобы шел пасти коз, – я понял: что-то случилось. Спросил, где бабушка, а услышав, что она спит, догадался – бабушка умерла. Когда же я стал требовать, чтобы мне показали бабушку, Аминка сказала, что умерла не она, а Люба. Люба была нашей соседкой по Кичмалке, сумасшедшей, причем буйной. Во время припадков она могла ударить кого угодно; доставалось и мне, поэтому я ее не любил. Может, поэтому Аминка и обманула меня, назвав имя Любы. Я ей не поверил, но меня уговорил Кайсар, и я пошел пасти коз. А когда вернулся вечером, бабушки в доме уже не было. Ее похоронили возле дедушки. Наверное, она просто не смогла жить без него. Не помню, чтобы они ссорились. Если Кязим поругивал бабушку, то беззлобно, он любил ее, как и она его. Они расстались с бабушкой всего на несколько месяцев, чтобы встретиться уже там, на небесах. Хочется верить, что они встретились…

Старшая дочь Кязима забрала меня к себе. Она была грамотная, много читала, отличалась высокой внутренней культурой. Постоянно вспоминала отца, говоря, что такого человека небо посылает на землю нечасто, и нам повезло, что мы знали его, общались с ним.

Разговор о детях Кязима особый, и не мне его вести. Но все-таки хотел бы сказать несколько слов о Сагиде, моем дяде. Я его никогда не видел и знал только со слов самого Кязима и других родственников. Во время боевых действий его отделение попало в окружение, потом был немецкий плен, он убежал из перевозившего их вагона, пробирался к своим через Сальские степи. Их предали, снова плен. А уж потом, после войны, Красноярск, жизнь на поселении. Я так хотел его увидеть, молился, чтобы он остался живым, приехал к нам. Как-то, это было уже на Иссык-Куле, к нам завернула машина, и мне показалось, что в ней Сагид. Но это был кто-то другой. Вероятно, это мое ожидание шло оттого, что Кязим часто вспоминал про Сагида, ждал с ним встречи, но не дождался…

…Один из внуков Кязима – Володя был большой любитель рыбалки. Мы часто ездили в Астрахань, там познакомились с казахами. Они понимали наш язык, мы с ними подружились. Впоследствии один из них приехал к нам в гости в Кабардино-Балкарию. Володя очень хорошо готовил шашлыки, мы намариновали много мяса и поехали на Голубые озера. Там поставлен первый памятник Кязиму. К нам присоединились ребята-балкарцы, работавшие на турбазе. Они стали говорить о Кязиме, что, вот мол, неизвестно, где он похоронен, что умер голодной смертью. Мы не стали им отвечать, не стали объяснять, что мы внуки поэта. Но неприятно было слушать эти небылицы – да, Кязиму пришлось трудно, как и всем балкарцам, но и в выселении он остался Кязимом – всеми уважаемым человеком, правдолюбцем, душой народа. И не голодал – соплеменники о нем заботились, чему я свидетель, и попрощались с ним по-человечески…

 

Акт

от 19 марта 1958 года[*]

 

Мы, нижеподписавшиеся в составе Отарова К. С. – представителя Союза писателей КБАССР, Эристова А. К. – секретаря Кабардино-Балкарского обкома ВЛКСМ, Кучменовой-Мечиевой Шапий Кязимовны – дочери Кязима, Султанова Салимгерия Хажи-Мурзаевича, Мечиева Сагида Кязимовича – сына Кязима составили настоящий акт о нижеследующем:

1.    Нами установлено место нахождения могилы покойного Кязима Мечиева на сельском кладбище колхоза им. Тельмана Каратальского района Талды-Курганской области Казахской ССР (фотография прилагается). Могила Кязима обновлена нами, и сделана соответствующая опознавательная памятка.


2.    Со слов дочери Кязима Шапий, находившейся с момента прибытия в Талды-Курганскую область и до кончины поэта вместе с отцом, установлено, что после смерти Кязима Мечиева не осталось в семье никаких рукописей. Все рукописи поэта и его библиотека в момент переселения остались в доме Кязима в селении Кичи-Малыка Нагорного района КБАССР.


3.    Многие произведения Кязима сохранились в памяти дочери Кязима Шапий и многих лиц, близко знавших поэта в течение многих лет, имена которых сообщит Шапий дополнительно в целях помощи в работе кязимовской комиссии.

 

П о д п и с и

 

*  *  *

На далекой казахстанской земле 14 марта 1945 года умер Кязим Мечиев, основоположник балкарской поэзии. Ни в одной газете некролога не появилось. Да и мало кто знал, что в колхозе им. Тельмана Каратальского района Талды-Курганской области Казахской ССР доживал свой век ссыльный поэт, как и все балкарцы, причисленный к бандитам, с ярлыком спецпереселенца. Трудно пришлось поэту вдали от много раз воспетых им гор, от родной земли, от родного неба. Вскоре рядом с могилой Кязима появились десятки могил балкарцев и чеченцев, умерших от тифа и голода.

И по сей день покоится прах Кязима Мечиева в чужой для него земле, за тысячи верст от Балкарии. Не слишком ли надолго затянулась ссылка опального поэта? Он верил, что народ его рано или поздно возвратится в Балкарию, мечтал увидеть в ясном голубом небе над своей саклей в селении Шики свободно парящего орла и смерть принять, когда она придет, в собственном доме, у родного очага. Народ его возвратился, а он остался на чужбине.

Кязим Мечиев принадлежит Кабардино-Балкарии. Здесь он родился, здесь стал поэтом и мудрецом, здесь служил своему народу. Прах Кязима должен лежать в родной для него земле, чтоб можно было прийти и поклониться могиле великого поэта, а в сакле, где он жил и откуда был изгнан и сослан, надо открыть мемориальный музей. Это наш гражданский долг [*].

 

Рассказывает Абдуллах Бегиев [**]

Летом 1989 года мы отправились на поиски могилы Кязима. Для этого составили список умерших в тот год и список тех, кто был на их похоронах. На кладбище возили их не вместе, а по отдельности, чтобы каждый самостоятельно указал кязимовскую могилу. Раз за разом получали подтверждение верности нашего выбора, а когда и эфенди, приглашенный для проведения молебна, указал на то же самое место, поняли: дорогая сердцу каждого балкарца могила находится именно здесь. Почему эфенди запомнил, как хоронили Кязима? Он ответил на этот вопрос сам: «Мечиев был хаджи, не раз поклонялся святыням Мекки, и попрощаться с ним пришли многие».