Телевикторина


А потом пришел и последний день самого Кязима. Перед этим при родах умерла его внучка Лейла. Шапий так переживала, что прямо окаменела – ни рукой пошевелить не может, ни слова сказать, глаза совсем невидящими стали, а в них ни слезинки. Кязим ее к жизни вернул, просил: «Дочка, ради Бога, поплачь…». Шапий пришла в себя, расплакалась, ей стало немного легче. Кязим сказал: «Ах, Леля, Леля, что ж ты наделала. Теперь и у меня все болит». И действительно, на теле его появилась с правой стороны красная опухоль. Я предложила позвать Кайсара, он не разрешил. Утром же сам послал за Кайсаром. Тот перенес его в другую комнату, где мы жили, предложил позвать врача. Кязим попросил зеркало, взглянул в него и говорит: «Врач мне уже не нужен. Умирать буду. Ногу не трогайте». Сказал, где деньги лежат, куда их истратить, кому сколько отдать. Потом попросил Кайсара принести немного земли. Когда тот вернулся, понюхал землю и сказал: «Меня здесь не хороните. Для меня тут земли нет. Похороните там, где балкарцы. Сильно не переживайте, мое время пришло». А потом, обращаясь к Шапий, сказал: «Дочка, вытащи подушку».

Кязим умер утром в 9 часов. Шапий его переодела, положили в сани. Туда же сел Кайсар, Магомет и Канитат. Они уехали. Вслед за ними направились Шапий и я. Кязима обмыл отец Ачана Кучменова.

Много людей пришло попрощаться с Кязимом, но это была лишь малая часть тех, кому весть о его смерти опечалила сердце. Мужчины молчали. Женщины рыдали. На Канитат страшно было смотреть, так она причитала, вспоминая мужа, сыновей.

В начале лета – было уже жарко – Канитат умерла. Как говорил Кязим, что случится это ровно через три месяца после его смерти, так и произошло…

 

Рассказывает Галина Мечиева [*]

После школы я поступила на педрабфак, окончила его, но работы в городе не оказалось. Мне сказали, что есть только одно свободное место учительницы – в школе селения Шики. Так оказалась в Балкарии. Жить стала в доме дочери Кязима Шапий. В те годы русский язык в селении знали в основном дети, так как учили его в школе, а люди пожилые общались на родном языке, который мне был недоступен. Поэтому я мало с кем общалась – из школы домой, из дома в школу, вот и весь мой маршрут. Когда Ахмат, сын Мечиева, работавший в школе учителем, а впоследствии ставший директором, предложил расписаться, дала согласие. Тогда и познакомилась с Кязимом.

Когда я стала жить с Ахматом, тогда и увидела Кязима. Общались мы не часто, так как нам отвели второй этаж, а родители мужа располагались на первом. Кушали мы тоже отдельно – готовили картошку, супы; пышки Шапий пекла.

Как-то мне сказали, что Кязим зовет меня копнить сено. Я взяла вилы, пошла с ним. Работал он, несмотря на возраст, споро, казалось, не уставал. Накосили в тот день много, и все сено я скопнила. Он меня похвалил, сказал: «Бек иги»[*].

Помнится, как-то заболела моя дочь Валя – искупала ее, пытаюсь уложить, а она спать не хочет, плачет, за ушко держится. Уже не знала, что и делать. Кязим услышал плач ребенка, поднялся к нам. Попросил разрешения взять девочку на руки. Что он там ей шептал, какие слова говорил, не знаю, но дочка на глазах успокоилась, заснула. А проснулась совершенно здоровой.

Относился Кязим ко мне с уважением, когда через несколько лет уезжала в Нальчик, прощаясь со мной и детьми, заплакал. Человек он был на редкость милосердный, отзывчивый. Слова громкого, не то что грубого, от него не услышала, хотя невесткой была отнюдь не желанной. Сколько пересудов в Шики было, сколько слов злых в мой адрес произнесено – мало того, что я другой национальности, да еще отца от семьи увела. Хотя, поверьте, вовсе этого не желала.

Уехали же мы из Шики потому, что Ахмата назначили начальником переселенческого отдела. Потом началась война, мужа забрали на фронт, я осталась. Тут уже немцы к Нальчику подошли. Сестра забрала меня в Саратовку. Жили мы бедно, ни соли, ни спичек не достать, а у меня двое детей. Я очень страдала и решила написать письмо Кязиму. Он ответил, выслал деньги, нас они здорово поддержали.

Когда балкарцев выселяли, нас не тронули. Через какое-то время Ахмат прислал письмо, и я поехала к нему в Киргизию. Жили мы в колхозной конюшне, потом домик построили. Муж работал в колхозе, я преподавала в вечерней школе. Из восьми моих детей двое умерли.

Вернувшись на родину, мы стали жить в Саратовке. Я смотрела за детьми, Ахмат много работал, чтобы содержать семью. Детей он очень любил, играл с ними, баловал. А потом заболел и покинул нас.

 

Валентина, дочь Галины и Ахмата:

Помню, как мама оформляла в Прохладном документы на переезд в Киргизию – я тогда училась в первом классе в Саратовке. Жили мы в Ананьево, в 400 километрах от Фрунзе. Вначале у дальних родственников отца, потом на колхозном дворе. Затем нам выделили сад, где мы и построили домик. Отец работал заведующим фермой, дома бывал редко. Его трудолюбие часто отмечали, избирали даже членом районного комитета партии. Частыми гостями в нашем доме были дети отца от первой жены, его племянники.

Когда вышла книга, в которой были опубликованы и стихи Кязима, провели торжественный вечер в одном из частных домов, на который отец взял и меня. Такие теплые задушевные слова говорили о нашем дедушке, что слезы наворачивались на глаза. До возвращения еще было несколько лет, но все верили, что оно не за горами.

Родители вернулись в Кабардино-Балкарию, а я осталась – институт окончила, работала агрономом в Семеновке. Приехала в Саратовку лишь в 1972 году, когда отец умер. Стала жить в доме, где жил и отец – в последние годы он работал сторожем. Мы все время с мамой. Балкарский язык, к сожалению, знаем плохо, общаемся с родственниками лишь на свадьбах да похоронах. Но имя дедушки постоянно звучит в нашей квартире.

 

Рассказывает Сафар Макитов [*]

В годы выселения мною вместе с Кайсыном Кулиевым и Керимом Отаровым был подготовлен сборник стихов карачаево-балкарских поэтов, получивший название «Знамя нашей жизни». Вошли в него, естественно, и стихи Кязима. Подошло время выплаты гонорара: как редактор и составитель сборника я отвечал за его выдачу. Когда я привел сына Мечиева Ахмата в бухгалтерию издательства, у того на глазах выступили слезы. «Отец даже после смерти заботится обо мне»,– сказал он.

Когда сборник появился в продаже, мы оказались около одного из книжных магазинов Фрунзе. И я сам видел, как книга шла буквально нарасхват, ее покупали даже те, кто не знал нашего языка – ведь это было первое издание поэтов высланных народов. А один старик из Безенги уже потом рассказывал мне, что он приобрел сборник у своего соседа-чеченца, отдав за него целого барана. И не считал, что переплатил, – ведь это была весточка того, что справедливость обязательно восторжествует.

Кязим со мною всегда – в печали и радости, отдыхе и работе; он советчик и товарищ, он наше прошлое и наше будущее; он – Кязим, и этим все сказано.

 

Рассказывает Жантуган Башлоев[*]

Я родился в 1929 году. От старших знаю, что Башче – мастера-златокузнеца – братья привезли к Бекки-хаджи, чтобы уберечь от кровной мести в Дагестане. Он жил в доме хаджи и работал вместе с ним в кузнице. Там он обучал тонкостям дела подросшего Кязима. Потом Башче украл, как говорят, сестру Бекки и поселился с ней между Зарагижем и Кожоково (после революции переименованное в Нижнюю Жемталу), где был записан Башлоевым. Так что корень нашего рода уходит в Дагестан и Балкарию. Башче (по-русски имя означает «владеющий») был человеком небедным, владел редкой по тем временам профессией. Один из его сыновей, Мыты, был моим дедушкой, но я его живым не застал.

Мой отец Локман всегда гордился мечиевскими корнями. Безенгиевец Юсуп Чочаев, сын кязимовской сестры Дарины, всегда навещал нас как близких родственников. Не забывал нас и Али Мечиев из Кара-Су, племянник Кязима. Когда строили музей Кязима в Шики, Володя Башлоев познакомился с Масхутом Махиевым, тоже родственником Кязима, и они вместе заезжали к Али в Кара-Су. В день открытия мемориала мы все, конечно, туда поехали. И я вспомнил тогда другой день, когда открывали в Шики памятник Кязиму. Тогда на дорогу выскочила молоденькая косуля. Анатолий Аттоев из Безенги ее поймал, и она поехала с нами. Именно эту козочку фотографировали у памятника и подарили Соболеву, который со словами: «Кязим любил свободу» – выпустил ее на волю. Конечно, он правильно поступил, это понравилось всем, кто находился наверху, а людей из Балкарии было множество.

Кязим – корень балкарской литературы. Кайсына мы часто здесь видели, он знал кязимовские стихи наизусть, я много раз сам слышал его чтение. В середине семидесятых Кайсын сопровождал к верхнему Голубому озеру главу Советского правительства А. Н. Косыгина. Я тогда работал заведующим типографией Кашхатау, и мне поручили помочь Кайсыну в организации отдыха высокого гостя. Там, у озера, я понял, как искренне и глубоко Кайсын любил нашего Кязима.

 

Рассказывает Махият Аттоева (Жубоева)[*]

Я родилась в Безенги, в год смерти Ленина, но прибавила себе год, когда вступала в комсомол. В тридцатые годы часто видела Кязима, потому что около нас жила его сестра Дарина. Ее все любили, так как она была не только отзывчивым человеком, но и знахарем – умела лечить зубы, для чего у нее имелись даже какие-то инструменты, и принимать роды. Кроме того, по отцовской линии мы родственники, и он частенько навещал мою пожилую тетушку, с которой беседовал на благочестивые темы. Я слышала от старших, что моя бабушка Тати Жубоева просила Кязима совершить хадж и от ее имени. Видимо, она дала ему с собой какие-то деньги, потому что он привез ей с Востока красивый блестящий халат и такую же шапочку. Когда она умерла, эти вещи взяла сестра и сшила себе юбку и жакет – это я хорошо помню, они были золотисто-зеленого цвета.

Из Мекки Кязим привез сведения, что там простым людям живется тоже плохо. Однако все терпели такое положение, будучи неграмотными. Это сейчас все понимают, как должны жить люди. Кязим часто плакал, и этому никто не удивлялся – все знали, что у него очень мягкое сердце, что ему очень хочется помочь всем бедствующим, всем, кого придавливает неравноправие. Был Кязим очень спокойным, доброжелательным, много шутил.