Телевикторина

Кязим радовался оживленному движению на просторных улицах, молодости по-сыновьему сопровождавших его балкарских, русских и кабардинских поэтов. И весь он, казалось, нес прямоту, прочность и снежную лучистость родных ему горных вершин...

Вспоминает Аркес Додуев [*]

Я родился и рос в одном с Кязимом селении, слышал его стихи и песни, раздувал меха в его кузнице. В 1940 году переехал вместе с Кязимом в Кичмалку. В Казахстане жил в одном селении с поэтом, и в день смерти был рядом с ним.

Кязим был не только поэтом от Бога, но и в руках его чувствовалась божья искорка. В 1932 году, когда проходил съезд стариков-ударников, Кязим участвовал в его работе вместе с четырьмя своими сестрами. Он обучил своему ремеслу сына Сагидуллаха, оставил ему кузницу, да не пришлось сыну продолжить отцовское дело – погиб он на фронте…

Однажды к нам в селение приехали Кайсын Кулиев и Керим Отаров. К тому времени я уже овладел русской графикой чуть лучше других, и поэтому именно меня они попросили записывать за Мечиевым его стихи. Кязим рассказывал их или читал, заглядывая в свои тетради, и, заканчивая стихотворение, обязательно добавлял: «Это сказал хромой Кязим, а записал молодой Аркес». Но мне стыдно было писать свое имя рядом с кязимовским, и я этого ни разу не сделал. В Шики мы жили недалеко от мечиевского дома. Его сестра Алимат была замужем за моим дядей Мамуко Додуевым. И на выселении мы находились близко друг от друга.

В годы войны всю работу в колхозе выполняли старики, женщины и дети. Кязим не только возглавлял бригаду стариков, но и учил девушек косить сено, ставить стога, точил их затупившиеся косы.

Во время выселения сорок кичмалкинских семей попали в колхоз им. Тельмана Каратальского района Талды-Курган­ской области Казахстана. А Кязим с несколькими семьями оказался в Кировском районе той же области. Его тянуло к родным и близким. Он перебрался на станцию Кёк Суу, но не прожил здесь и недели. Горькая весть эта тут же дошла до тельмановцев. Следуя воле Кязима, мы похоронили его на кладбище колхоза им. Тельмана, где уже покоились многие сородичи поэта. Вскоре семья поэта переехала в этот колхоз. Но Канитат ненадолго пережила мужа…

 

Рассказывает Магомед-Гери Мокаев[*]

Сестра Кязима Абуш была второй женой моего дедушки Ника. Почти каждое воскресение Кязим к нам заглядывал. Летом привозил красную и черную бруснику, и мы, дети, очень его ждали и любили. Сразу собирались соседи, бабушка стелила кошму, в центре ее садился Кязим и читал мусульманские молитвы. Старушки плакали, до того проникновенно он это делал. Кязим в таких случаях снимал свою меховую шапку и надевал круглый легкий головный убор, а я подбегал к нему сзади и обнимал за шею. Мешал, в общем, но он никогда на меня не прикрикнул, терпел.

Он приезжал к нам обычно на ишаке, который был почему-то строптивым и злым, так что мы боялись к нему подходить. Слушался только Кязима, как будто тот понимал язык и душу животных. Я часто играл его бамбуковой палкой – брал и с размаху бросал. Было любопытно, сломается ли она. Кязим добродушно смотрел на подобные шалости и замечал, как бы между прочим, что «палка крепкая, сынок, с ней ничего не случится». Кое-что мне прощалось в силу моего малолетства – я родился в 1930 году.

Однажды, думая, что это яблоко, я откусил красного горького перца. Во рту все загорелось, я кричу и плачу. Кязим меня на руках подбрасывает, рот водой моет, но жар только усиливается. Мог бы старик и посмеяться надо мной, но он посочувствовал. Так я понял, что он очень добрый.

Около дома у нас росли яблоки и черные сливы. Кязим очень любил сливы, летом он увозил в Шики фрукты, а нам привозил мясо, сыр, масло, картошку. Картошка, кстати, в Безенги была белой и крупной. С ней связаны очень теплые мои воспоминания о деде и бабушке. Абуш вставала очень рано, чтобы доить коров. Она разгребала жар в очаге, закладывала туда несколько картофелин и уходила работать, а когда возвращалась, клубни уже были мягкими. Она их чистила, складывала в деревянный ковш, поливала сметаной и будила деда, который капризничал и не хотел подниматься. Но она не отступала, он садился и прямо в постели ел горячий завтрак. А мы, дети, с любопытством поглядывали, понимая, что Абуш балует нашего дедушку. Она и к другим людям была внимательной, гостеприимной.

Кроме Кязима к нам часто приезжали его друзья и знакомые. Иногда это был небольшой караван из ишаков, который проходил мимо одноэтажного здания райкома партии и поднимался к нашему дому на взгорке. Зрелище было занятное, люди выходили из здания, смотрели вслед и говорили: «Это опять к Ника гости». Кязим был окружен уважением – все знали, что он дважды побывал в Мекке, что был степенным и говорил стихами, а не простыми словами, как обычные люди.

После переезда в Кичмалку он редко приезжал, всегда говорил, как тоскует по Шики. Когда пошли разговоры, что балкарцев могут выслать, как это сделали с карачаевцами, мой дед в это не верил. Он все время твердил, пусть вышлют бандитов, а меня не трогают, – сыновья деда были на фронте. Кязим его поддерживал, надеялся, что власти разберутся, кто в чем виновен, и несправедливости не случится. Этот их разговор я помню, будто вчера это было.

8 марта нас собрали в конце селения. После обеда пошел сильный дождь. Дед промок насквозь, но домой, чтобы переодеться, никого не пустили. По пять семей загрузили в машину и повезли в Нальчик. Нас, детей, возле дедушки и бабушки оказалось семеро. В Нальчике тоже лил дождь. Всех затолкали в телячий вагон, причем вместилось в него так много людей, что невозможно было лечь. Ночь провели в вагоне, где нечем было дышать, а в путь тронулись только на следующий день. В таких жутких условиях мы ехали 17 суток, и все это время дедушка просидел на перевернутом ведре. Я никогда не смогу этого забыть.

Ночью нас выгрузили на станции Ош в Киргизии. Дедушка отошел от людей на перроне и упал прямо на рельсы с трехметровой высоты, сильно разбил голову и не смог подняться. Там он лежал всю ночь, а мы искали его на вокзале. Утром мы его принесли. Моя старшая сестра была в отчаянии. Она кричала охранявшим нас солдатам, что нельзя быть такими жестокими, ведь мы – дети красноармейцев. Солдаты нашли старую полуторку, помогли погрузить на нее деда, который уже не шевелился.

Нас определили в колхоз «Кызыл-Сай», дали одну комнату в недостроенном доме. Умирал дедушка трудно, очень горевал, что не увидит сыновей своих Сарби и Барасби, которые бились с фашистами. После его смерти приехала Дарина, сестра Абуш, чтобы забрать ее к себе, но мы не разрешили. Мы же привыкли, что она всегда рядом и заботится о нас. Но Дарина приехала еще раз, как будто чувствовала, что бабушке недолго осталось жить на этом свете. Она увезла Абуш и через 18 дней после этого ее тоже похоронили. Конечно, мы очень горевали, но надо было как-то жить дальше.

В 1954 году мне удалось навестить сына Абуш Ботала, который попал в Казахстан. Сейчас одна из его дочерей и внук живут в Германии. Второй внук работает хирургом в Ростове, кто-то остался в Казахстане, а кто-то переехал в Белоруссию и Украину.

 

Рассказывает Миналдан Ульбашева (Шаваева)[*]

Почти все мое раннее детство прошло рядышком с тетей Канитат, которая любила нас не меньше родных детей. Хаджи я видела реже, он вызывал острый интрес не только потому, что почти всегда разговаривал стихами, но и присутствием в его доме книг, нескольких палок с заостренными концами. Мы с Лейлой, старшей внучкой его, бегали в «каменную библиотеку», выносили палки и играли ими. Часто там находилась Хадижат, которая читала Коран. Много позже, в Киргизии, она писала «дуа» для тех балкарцев, кто в этом нуждался. Интересно, что нас никто не одергивал, не говорил, что мы мешаем Кязиму. В том числе и сам он. А мы, девчонки, были большие насмешницы. Побежим в кузню, он работает, а мы чем-нибудь бросаемся, потом просим его: «Хаджи, достань нос языком!». Другой выгнал бы, а Кязим тихо улыбался и выполнял нашу глупую просьбу! Мы снова хохотали, это было на самом деле смешно, что такой уважаемый старик высовывает язык.

Теперь вот я думаю, что не таким уж старым он был, просто условия жизни, борода и одежда формировали представление о возрасте; на самом деле тогда ему даже не исполнилось и семидесяти. Канитат была значительно младше мужа, ей в жизни много пришлось работать и страдать, поэтому я помню тетю не только приветливой, но и очень уставшей. Она не жаловалась, но по некоторым вещам только теперь я понимаю, как ей было трудно. Она много рожала, некоторые дети умирали очень рано, погиб Мухаммат – она никогда о нем не забывала. Перед войной умерла Маймунат, которая была замужем за моим дядей. На руках Канитат оказался маленький внук. Потом пришлось оторваться от родных и ехать в Кичмалку. Хорошо помню, как сидела она с моей мамой и плакала, точнее, они обе плакали. Встретиться им больше не пришлось. Мы жили в Киргизии и там узнали о смерти Кязима и Канитат. Зато Хадижат, чьи сыновья погибли на войне, жила с нами, мы и похоронили ее. В молодости она очень хорошо играла на гармошке, но после известия о гибели младшего сына больше никогда не брала в руки инструмент.

Жизнь такая короткая, но сколько в ней горя. Хорошо, что люди умеют помнить доброе. У нас в доме какое-то время жили потомки князей Сюйюнчевых. Один из них, Муслим, сейчас проживающий в Бишкеке, всегда вспоминал о Кязиме с глубоким уважением и благодарностью. Когда большевики победили, сестры Муслима были еще совсем молоденькими, и новым хозяевам жизни захотелось над ними надругаться. Об этом узнал Кязим и сделал все, чтобы насилия не произошло. Потом семью эту раскулачили и выслали. Кязим плакал, обнимая аульчан, которые были лишены всего, даже самого необходимого. Доброта его была беспредельной. Мой сын Коля (Амаш) до самой своей ранней смерти в 27 лет очень любил читать стихи Кязима и горевал, что никогда его не видел. Он сильно сокрушался, что не спасли поэта: «Он ведь один у балкарцев был…». Но в 1944 году каждый пытался спастись сам, все были разбросаны кто где, и никому не было позволено передвигаться куда требовалось. Это счастье, что в Казахстане он оказался рядом с семьей Шапий и Кучменовыми, которые сделали все, что представлялось возможным в тех обстоятельствах.