Телевикторина

КРЕМЕНЬ [*]

Отрывок из поэмы

…Нравоученьем не сочтите,

я вас прошу, мои слова –

нет, я не мастер, не учитель,

мне далеко до мастерства.

 

Мои слова – тень слов Кязима.

Я красоты его стихов

и мудрости неотразимой

один лишь из учеников.

 

Не раз, скажу я откровенно,

болела у меня душа,

что вышла столь несовершенной

строка из-под карандаша.

Раз я в работе, к сожаленью,

и сам немногого достиг,

могу ль читать я наставленья?

Не мастер я, а ученик.

 

Я стар, чтоб самообольщаться.

Со словом, выстраданным мной,

дают мне право обращаться

к вам годы, те, что за спиной.

 

Я вас учиться призываю

у мастеров, чья так светла

поэзия вечно живая,

чья жизнь борьбой со злом была.

 

Зло распознать в любом обличье,

изобличить, бороться с ним

и победить – вот путь к величью.

Таким был славный наш Кязим.

 

И счастлив был бы я, коль скоро

сказать с уверенностью мог,

что искра я в костре, который

учитель мой Кязим зажег.

 

 

* * *

 

Он мудрым был, тот мастер старый,

сказавший, – пусть всегда звучат

 

не только громогласно тары,

но и тихонько кяманча.

 

Свой слог у каждого поэта.

Пусть струны строф моих тихи,

я знаю, что кому-то где-то

нужны как раз мои стихи.

 

А если смерть прервет работу,

придет, я в этом убежден,

из молодых поэтов кто-то –

пусть я не смог – сумеет он.

 

И мы пришли когда-то тоже

на смену старым мастерам.

Поэты, много нас моложе,

теперь идут на смену нам.

 

Предвижу в их стихотвореньях

метафор смелых крутизну,

и дерзость юности в сравненьях,

и рифм, и ритмов новизну.

 

Я только мелкие поленья

к костру Кязима подносил.

Поддерживать его горенье

старался я по мере сил.

 

Теперь за молодыми слово.

Как некогда и нам Кязим,

судьбу наречия родного

вверяем мы отныне им.

 

Их вознесет к вершинам новым

поэзии крылатый конь.

Язык – кремень, и под покровом

сугробов снежных в нем – огонь…

 

 

НАДПИСЬ НА КНИГЕ КЯЗИМА МЕЧИЕВА [*]

 

Это в книгу – иль в полное ран и страданья

Я народное сердце проник?

Слышу плачущей девушки я причитанья

И оленя сраженного крик...

 

Это книга – иль сны, что народу являлись,

Когда мир был туманен и хмур?

Кровью выступы скал и снега обагрялись,

Наземь падает раненый тур...

 

Это книга – иль боль, что пронес через годы

Мой народ, став душой тверже скал?

Иль вода, омывавшая раны народа,

Если враг на него нападал?

 

Эта книга – терпенья и мужества голос

Тех, кто мост через пропасть возвел,

Это – сила, что с горем отважно боролась,

Как бы груз его ни был тяжел.

 

Эта книга – тем надписям мудрым подобна,

Что хранятся в горах сотни лет,

Эта книга – как врезанный в камень надгробный

Поколений ушедших завет.

 

Голоса тех, кто жил и сражался здесь прежде,

Сквозь года, как сквозь горы, слышны.

Горем тяжких времен, их мечтой и надеждой

Этой книги страницы полны.

 

 

 

ВОСТОЧНЫЕ СТИХИ [*]

 

…Случилось это в древности седой.

Сверкало утро свежей красотой.

 

Вот вышел из дому Кязим, поэт.

Послал он утру ясному привет,

 

Прославил он рассвета красоту,

Он поклонился горному хребту,

 

Снегам, одетым в утренний туман,

И птицам, чьим напевам чужд обман,

 

И вечно юной прелести земли...

Вдруг нищего увидел он в пыли.

 

Тот, голову на камень положив,

От голода был болен, еле жив.

 

Взглянул поэт – и замер, потрясен.

Проклятие певцу! – воскликнул он. –

 

Чей взор не видит горя, темен, слеп,

Проклятием ему да станет хлеб!

 

Будь проклят он! – так повторил поэт.

– Будь проклят! – горы крикнули в ответ…

 

 

*  *  *

 

…Спроси,

Кто был учителем моим?

Отвечу –

Знаменитый наш Кязим.

Над каждою строкою бился он

И вынимал, как саблю из ножон,

Сверкающую гневную строку

И с нею мчался в бой на всем скаку… [*]

 

 

 

 

 

 

Посвящение Кайсына Кулиева  Кериму Отарову на книге  Кязима Мечиева «Огонь очага»: «Дорогой Керим, мы – дети нашего Кязима. Это мы с тобой знаем. 12.XI.1970»


ПРИЛОЖЕНИЕ*

Ростки просвещения, некоторое культурное движе­ние среди балкарцев готовили почву для появления вы­дающегося таланта Кязима Мечиева, непосредственно­го учителя Кайсына Кулиева. Последнему принадле­жит такое выражение: «Мои слова – тень слов Кя­зима». <…>

Если постараться найти одно слово, которое охарак­теризовало бы взаимоотношения Кязима и Кайсына Кулиева, то со стороны последнего это было прекло­нение. Он и позднее, уже спустя многие годы после войны, писал: «Я только мелкие поленья к костру Кя­зима подносил». И это не кажется самоуничижением или игрой в слова. Талант назмучи был поистине бо­гатырским.

В «Мечиаде» Кайсына Кулиева имеется немало про­изведений, в которых он описывает облик, родные места поэта, всю его жизнь, трагическую смерть, подчерки­вает непреходящее значение творчества народного поэ­та для всей балкарской литературы. Кулиев посвя­тил Кязиму поэму «Золотая свирель», главу из поэ­мы «Кремень», многие стихотворения, статьи, воспоми­нания. Это, так сказать, факты творческой призна­тельности. А содержание?…

Сохранилась довоенная фотография, снятая, судя по постройкам на заднем плане, в Нальчике. На скамейке сидит седобородый старец, а рядом стоят, положив ему руки на плечи, Керим Отаров и Кайсын Кулиев – молодые наследники и преемники дара Кязима. Так они и вошли в литературу, опираясь на плечи учителя. Вообще, Кязим Мечиев стал для Кайсына Кулиева не только творческим наставником, а приемным отцом. Этим он напоминает роль Гамзата Цадасы в жизни Расула Гамзатова. Одни из первых уроков балкарский поэт брал у своего прославленного предшественника, а тот, в свою очередь, считал себя учеником Физули и Хафиза. Так не прерывалась традиция восточной поэзии, из глубины веков до нашего времени тянется эта волшебная нить…

Дважды повторяет Кулиев это определение «суро­вая» – земля Балкарии и поэзия Кязима, тем самым как бы равняя их и находя нужное для них слово. И действительно, читая стихи народного поэта гор, мы не видим в них затейливых словесных украшений, они будто вытесаны из камня, но не подавляют своей сумрачностью или объемностью. Живая речь Кязима, настоянная на родном дымке прокопченного очага, сра­внимая с аскетическим убранством сакли, вобрала в себя темные ночи и пылающие рассветы гор. И в этих словах звучит не местническое стремление вписать «своего» собрата в круг уже размеченных светил многонацио­нальной поэзии. Вовсе нет! Наш современник как бы довершает то дело открытия Кязима, которое по каким-то несправедливым причинам задержалось.

Но если выступления, статьи Кайсына Кулиева дела­ли свою работу по пропаганде творчества Кязима, то самые свои глубинные чувства он вкладывал в стихот­ворные произведения.

Откроем поэму «Золотая свирель»:

 

Как прежде, позволь мне, Кязим,

Приехать к тебе и остаться.

К рукам заскорузлым твоим

Позволь мне щекою прижаться.

 

Уже более десяти лет прошло со смерти поэта. Мол­чат стены сакли, молчат горы... Никто не откликается на просьбу автора. Он бродит по развалинам прош­лой жизни, вспоминая облик своего учителя, восстанав­ливая его судьбу. Поэма-монолог, поэма-плач льется на одной горькой и светлой ноте.

 

...Остыл в этом доме очаг,

А раньше здесь всякое было.

Бывали здесь горе и враг,

Бесчестье сюда не входило.

 

Ты здесь, престарелый поэт,

О том сокрушался, бывало,

Что много в Балкарии бед,

А света и радости мало.

 

И вновь Кулиев бросает свой взор в наше сегод­няшнее время. «Золотая свирель» наигрывает не толь­ко одни грустные мелодии. Автор внутренне горд за своего земляка, творчество которого ныне широко изве­стно, когда он наконец-то стал воистину народным по­этом. Студентки-горянки читают его книги, ученые вну­ки внимают великому слову старца, строки его повто­ряются в тысячах сердцах, стали пословицами.

Неторопливо идет Кулиев по родным местам своего учителя. Вот кузница, в которой работал все свои последние годы Кязим. Поэт-кузнец, мастеровой стиха...

 

До ночи огонь горновой

Окрашивал камни когда-то,

Как серые скалы порой

Кизиловый отсвет заката.

Сюда, к аульской кузне, шли люди, чтобы не только отковать у седобородого кузнеца нужные им вещи, но и выложить свою душу, спросить совета, найти участие и сострадание. Много песен было сложено под стук этой наковальни.

Вновь автор поворачивает к родному двору Кязима, не хочет с ним расставаться. Сколько связано с этим местом мечтаний, радостных ожиданий, юношес­ких дум!.. Как во сне, поэт вспоминает огненную пляс­ку в этом дворе, на этих щербатых и заросших тра­вой камнях. Впервые он поверил в себя танцора, в последний раз он был беззаботен.

 

«Топ-тап!» – был я молод тогда,

«Топ-тап!» – понимал я не много.

Меж тем как война и беда

Стояли уже у порога.

 

Кулиев опускает рассказ о горестном времени высе­ления, он лишь вопрошает – где покоится прах поэта гор, где его могила? Ведь единственное, на что надеял­ся Кязим, – это лежать под родным камнем. И вот не вышло, трагедией обернулось его последнее, совершен­ное не по своей воле, путешествие.

 

Гляжу я, на склонах – поля,

Узоры хребтов, как бойницы.

Вот наша с тобою земля,

Куда ты не смог возвратиться.

 

И как бы сквозь природные голоса ему слышится дальний ответ, старый негромкий голос. Да, это Кязим! Он рад, что в гости к нему, вернее, к его земле приехал тот молодой, как говорил в шутку Пушкин, рифмач, который не раз у него гостил и, помнится, даже как-то ночью лихо танцевал. И стихи вроде у этого гостя получались неплохие. Можно было надеяться на него, но не спускать глаз. Очень уж они, эти молодые, тогда были заносчивы, горды – только начнут пачкать бумагу, и тут же книги, публикации, известность. Есть от чего закружиться голове. И Кайсын – такой же породы, добился-таки, уломал нальчикских формалис­тов, боявшихся даже своего пупа, мол, он выдается вперед, не шагает в ногу со всеми, выпустил хоро­шую книжку. И название неплохое – «Здравствуй, ут­ро!». А утро-то скоро перешло в ночь, не было даже закатаДа что об этом вспоминать!.. Значит, вот он какой стал, Кайсын. Раздался, залысины на голове, усы... Наверно, известен, славен, а главное, счастлив – идет по родной земле, вспомнил меня, старика, прие­хал.

…Поэтому и звучала золотая свирель Кязима, что пела она о жизни, не славила, не славословила сильных мира сего, а тонко и горько выводила песню о простой крестьянке, которая вышла не по любви замуж, грустила вместе с батраками, едва не умиравшими с голода. И где кончалась песня Кя­зима, где начиналась народная песня, – было никому не разобрать, так они сливались, в таком едином хоре они звучали.

Замечательна концовка поэмы, венчающая весь за­мысел этой вещи, – показать народность души и твор­чества Мечиева, его естественную и органическую – можно сказать – кровную связь с родной землей, кото­рой он был лишен:

 

Я так прикасаюсь к словам

Твоим дорогим, хоть обычным,

Как ты прикасался лишь сам

К земле и колосьям пшеничным!

 

К образу Кязима Кайсын Кулиев обращается и в поэме «Кремень». Но она более торжественна, пафосна. В ней балкарский поэт решил ответить на многие вопросы жизни, глубже познать свой народ, найти ис­точники его единства, верности родной земле, его силе духа. Тень Кязима вызывается для еще одного приме­ра этих лучших качеств. В одной из глав Кулиев при­сягает Мечиеву, вновь спрашивает у него совета – как жить, что делать?

С большой душевной пронзительностью написаны стихотворения «Надпись на книге Кязима Мечиева» и «Кязим». Навсегда остался памятным завет старого мастера, выраженный афористическим кулиевским сти­хом:

 

Поэт, твои строки должна

Слагать не корысть и не злоба.

Твой взгляд – это взгляд чабана,

И речь – это речь хлебороба [*].

 

В. Дементьев

 

1

 


[*] Талант и мудрость // Кулиев К. Так растет и дерево. М.: Современник, 1975. С. 290–298.

[*]  * Кязим Мечиев и восточная поэзия: Доклад // Кулиев К. Так растет и дерево. М.: Современник, 1975. С. 404–414.

[**] Страницы автобиографии // Кулиев К. Так растет и дерево. М.: Совре­менник, 1975. С. 439–440.

[*] Собрание сочинений в трех томах. М.: Худ. лит., 1987. Т. 3. С. 291–303.

[*] Собрание сочинений в трех томах. М.: Худ. лит., 1987. Т. 3. С. 317–319.

[*] Собрание сочинений в трех томах. М.: Худ. лит., 1987. Т. 1. С. 214.

[*] Избранные произведения. М.: Худ. лит., 1970. Т. 1. С 164.

[*] Из стихотворения «Моему читателю» // Кулиев К. Мои соседи. Нальчик, 1957. С. 62–63.

[*] Кавказская тетрадь. М.: Современник, 1989. С. 74–80.