Телевикторина

Кязим – славный классик балкарской поэзии – признан ныне одним из лучших кавказских поэтов. Мне думается, что степень талантливости поэта не всегда можно определить его популярностью. Тут могут быть разные причины и обстоятельства. Но время Кязима уже пришло, его поэзия и личность привлекают все большее внимание. Я верю – он будет широко издаваться, о нем будут еще много писать.

Поэзия Мечиева напоминает огонь, зажженный на горе темной ночью, огонь тревоги, который не сумели погасить бури и снегопады тяжелых времен. <…>

 

*  *  *

Кязим – явление необычное и самобытное…

Горцы верно говорят: «Какая земля, такая и трава». Чем крупнее художник, тем более умело он пользуется достижениями своих предшественников, традиции не сковывают его, а дают возможность смелее двигаться дальше.

 

*  *  *

Кязим углубленно учился у мастеров восточной поэзии, но сам был также новатором-первооткрывателем, всегда оставался им. Он вырастал из родной почвы, как скала или дерево. Но это не только не мешало ему учиться у поэтов других народов, не только не вредило, не мешало его самобытности и оригинальности, а давало еще большую мощь его дарованию.

Поэзия Мечиева впитала многие соки, его Пегас пил из многих рек, но оставался балкарским конем. И радостнее всего этот конь ржал, возвращаясь после скитаний к горам Безенги. Самым крупным произведением балкарского поэта, непосредственно соприкасающимся с восточной поэзией, является поэма «Бузжигит». Из поэмы ясно видно, что действие ее происходит не на Кавказе, а где-то на Ближнем Востоке, в большом городе. Главный герой произведения, Бузжигит, юный зодчий и сын крупного зодчего. Он и дочь хана, двое влюбленных, погибают. Как видите, тема не была новой. Но Кязим придал ей новую и до конца горскую окраску.

В этой поэме Кязим называет имена некоторых своих учителей – больших поэтов Востока. Обращаясь к горестной любви Меджнуна и Лейли, Кязим писал:

 

Их жаркое влеченье

Прославлено людьми.

В них – Навои свеченье.

В них – пламя Низами.

 

Этих поэтов Мечиев знал, у них учился. Но по его устным признаниям и признаниям в поэме, о которой мы говорим, самым любимым у Кязима был великий трагический лирик Азербайджана и всего Востока – Физули. Вот что о нем сказано в поэме:

 

В них – Физули крылатый,

Что отнял мой покой:

Как над могилой брата,

Я плакал над строкой.

 

Физули был ему близок и дорог глубоким и суровым драматизмом своей лирики. Об этом не раз говорил нам Мечиев…

Нет сомнения, что одним из первых учителей Кязима был именно Физули, хотя мы и не находим у него никаких подражаний старому классику. Кязим Мечиев благодарит великих поэтов Востока за их поэзию и человеческую щедрость:

 

Поэты! Всем влюбленным,

Постигнув боль земли,

Вы словом раскаленным

Отраду принесли.

 

Идет ли Кязим в своей балкарской поэме от восточной классической поэзии и ее великих мастеров? Если да, то в чем заключается влияние Востока на поэму Мечиева? Я попытаюсь ответить на эти вопросы.

 

*  *  *

Кязим, работая над поэмой, несомненно, пользовался достижениями поэзии Востока, достижениями своих великих учителей. И в то же время никого из них не повторял. Кязим Мечиев учился у классиков Востока – арабских, персидских, турецких, азербайджанских и узбекских поэтов, но не подражал им, не стал их эпигоном, а был национальным балкарским, горским поэтом. Лучшим подтверждением тому не только содержание, но и характер, форма, образная система его произведений. Вот целиком одно его маленькое стихотворение:

 

Серый камень сорвался с утеса,

В мрачной бездне остался лежать...

Никогда ты наверх не вернешься,

Свой утес не увидишь опять.

 

Я молю тебя, господи, ныне:

Лучше в камень меня преврати,

Но остаться не дай на чужбине,

К моему очагу возврати!

 

Это написано в 1910 году в городе Шаме (Дамаск). Тоска по родным горам, милой сердцу земле, по отчему дому и очагу выражена с такой простотой, с такой сжатой энергией, такими типично горскими образами, что ничего от классической восточной поэзии в шедевре Кязима мы не находим. В нем, как и во всей поэзии Мечиева, нет ни слащавости, ни красивостей, так характерных для подражателей и эпигонов великих классиков Востока. Мы знаем, что для восточной поэзии нередко бывали характерными красноречие и повествовательная риторика. Этим, разумеется, больше всего грешили поздние эпигоны крупнейших поэтов. Все это у Кязима отсутствует начисто. Он был учеником лучших мастеров Востока, но остался самим собой – замечательным, самобытным художником.

Кязим, как истинный художник, избег соловья и розы, которые были доведены эпигонами до последней степени слащавости и штампа. Восточные штампы у него мы не встретим ни разу. Нет в его суровой поэзии ни газелей, ни девушек с газельими глазами…

Поэзии такой суровой земли, как Балкария, такого народа, как балкарский, который жил трудно и драматично, конечно, соловьи и розы были чуждым мотивом. И Кязим, как чуткий художник, прошел мимо них.

Он считал себя учеником Физули и Хафиза. Мечиев умел учиться. А все же главное в таланте, который является лучшим компасом для художника. Без таланта не спасет никакое умение учиться, не помогут и знания, хотя они и необходимы.

Великая классическая поэзия Востока, которой восхищались такие гиганты мировой культуры, как Гете и Пушкин, стала замечательной школой для Кязима Мечиева. Он освоил ее лучшие черты. Это раздвинуло его горизонты, развило вкус, научило культуре стиха, привело к чувству формы. Балкарский поэт, которому, как я уже говорил, не удалось пройти русскую школу, изучить русский язык, если бы не опирался на образцы восточной поэзии, то не сумел бы подняться на такую высоту [*].

 

*  *  *

…Правда, еще жил наш прославленный в горах поэт Кязим Мечиев. Его и сейчас я считаю гениальным человеком и одним из самых крупных поэтов всего Кавказа, равным по таланту Важа Пшавела. Он мог бы помочь мне во многом. Но до 1938 года он почти не печатался, его произведения мне были мало известны. Жил он в далеком ауле. Впервые я увидел его только в предвоенные годы. Когда же я узнал его поэзию ближе, он стал моим учителем на всю жизнь. Я многим обязан ему, его замечательной по образности, сжатости, драматизму и правдивости поэзии, его мудрости и человечности. Он ведь еще задолго до моего рождения писал: «Мир – это такое горькое море, чьи только корабли в нем не тонули!» Все великие и малые поэты писали о молодости, но все равно Кязим Мечиев оставил о ней неповторимые строки, стоящие в одном ряду с лучшими образцами мировой лирики.

Кязим умел конкретно говорить о том, чем он жил, что его окружало, чем жили его соседи-аульчане, его многострадальный народ. Он умел выражать родную природу, суровую и прекрасную, неповторимый облик своей земли. Он писал конкретные стихи о своем кувшине, благословив труд мастеров, о своей собаке, корове, о воробье, писал об одинокой иве у горной речушки, об ослике, на натруженной спине которого открылась рана. Кязим беседовал со старостью и смертью. Писал о своей сакле, у очага которой он много лет слагал стихи. Во всем этом было много человечности и поэзии. Он создал трагические поэмы о бедствиях родного народа и о любви – «Раненый тур», «Бузжигит». Мечиев видел и выражал мир как большой поэт, как истинный художник. Он стал учителем для меня[**].

 

ЗОЛОТАЯ СВИРЕЛЬ [*]

Поэма

 

1

Как прежде, позволь мне, Кязим,

Приехать к тебе и остаться,

К рукам заскорузлым твоим

Позволь мне щекою прижаться.

 

В ауле под сенью дерев

Сейчас, предвечерней порою,

Предстать пред тобой, замерев,

Позволь, как пред снежной горою.

 

Как будто нет смерти, Кязим,

А есть – так придет к нам не скоро.

Давай посидим, поглядим,

Как туча заходит за гору.

 

Не там, где не видно ни зги.

В соседстве со смертью слепою,

А здесь мы, в аул Безенги,

Поднимемся узкой тропою.

 

Иль, может быть, спустимся вниз,

Как в ту предвоенную осень.

Ты видишь – опять барбарис,

Желтея, печаль нам приносит.

 

Мне чудится, старец хромой,

Мы молча стоим у колодца,

Горюем мы вместе с тобой

О тех, кто домой не вернется...

 

Но нет, у родимых руин

С тобой не стоять нам, сутулясь,

Поскольку и есть ты один

Из тех, что домой не вернулись.

Родное селенье в глуши

Теперь без тебя нелюдимо,

Нет в доме твоем ни души,

Нет в печке ни жара, ни дыма.

 

И только гора, как всегда,

Стоит под папахой из снега

И в речке аульской вода

Белеет от быстрого бега.

 

Гудит, не смолкая, река,

И в блеске багровом заката

По небу плывут облака,

Как ты им назначил когда-то.

 

И камни в родимом краю

Молчат, сохраняя, как тайну,

Заветную песню твою,

Что ты прошептал им случайно.

 

 

Таят снеговые хребты

С аулом твоим по соседству

Все горе, что пережил ты,

Что ты им оставил в наследство.

 

И этим хребтам снеговым,

И рекам родимого края,

Как близким соседям твоим,

Я горе свое поверяю.

 

2

 

Вот дом твой...

Спасибо судьбе,

Что стены щадит нежилые,

Где раньше являлись тебе

Счастливые сны и дурные.

 

Вот здесь ты твердил по ночам

В печали рожденное слово,

Ты здесь говорил сыновьям:

«Не жаждайте хлеба чужого!»

 

Отсюда и радость и гнев

В стихах вылетали, как птицы,

Чтоб после, весь край облетев,

В родное гнездо возвратиться.

 

Под балками этих стропил,

Под шорох метели иль бури

В печальный свой день ты сложил.

Сказанье о раненом туре.

 

Отсюда полвека назад

В годину народных восстаний,

Твой первенец, сын Мухаммат,

Ушел и погиб в Дагестане.

 

Гонец, что в ночи прискакал

С известьем о смерти героя,

Не в эту ли дверь постучал

Нагайкою, сложенной вдвое?

 

Хоть ты это горе давно

Слезами излил и стихами,

Но горе есть горе, оно

Свой цвет не меняет с годами.

 

Ты знал ли, что станет твой стих,

Рожденный под нищенским кровом,

Для внуков ученых твоих

Великим пророческим словом,

 

Что минет тьма-тьмущая дней,

И ныне студентки-горянки

Заплачут над песней твоей

О горе безвестной крестьянки?

 

...Остыл в этом доме очаг,

А раньше здесь всякое было.

Бывали здесь горе и враг,

Бесчестье сюда не входило.

Ты здесь, престарелый поэт,

О том сокрушался, бывало,

Что много в Балкарии бед,

А света и радости мало.

 

Ты песни слагал, хоть привык,

Что в этой глуши, в этой дали

В твой век не печатали книг

И грамоты люди не знали.

 

Но строки твои, чародей,

Чтоб тысячу крат повториться

Печатались в сердце людей,

Как наши на книжных страницах.

 

3

 

Вот кузня твоя, аксакал,

Осели гранитные глыбы.

А раньше звенел здесь металл,