Телевикторина

Как горн, пылал огонь его страстей.

И новой жизни светлое начало

Кязим прославил песнею своей.

 

Быть верным делу Ленина учил он,

Идти вперед путем большевика.

И ключ нам златокованный вручил он

К сокровищам родного языка.

 

Со склонов белоглавого Дых-Тау

Орлиным взором видел мир Кязим.

...Твои страницы бережно листаю:

Ты первым был учителем моим.

 

В прохладный вечер, в жаркий час полдневный

Поэзия соединяла нас...

Не позабыть мне голос твой напевный

II мудрое сиянье карих глаз...

 

Твое мы имя пронесем сквозь годы,

Искатель правды, странник и кузнец.

Ты – дух народа, смех и плач народа,

Властитель дум, наставник и певец...

 

Перевел Л. Шерешевский

 

 

АМИРХАН ШОМАХОВ

СЛОВА ОН ВЕЩИЕ КОВАЛ [*]

 

Молва о кузнецах чудесных

Идет из глубины времен.

Хотя в сказаниях и песнях

Не сохранилось их имен.

 

Но мастер был средь них отменный –

Кузнец по имени Кязим.

Хвалили горцы неизменно

Оружье, сделанное им.

 

И крепче самой прочной стали

Слова он вещие ковал,

Они на битву поднимали,

Врагов разили наповал.

 

Их озаряли свет свободы

И высшей правды торжество,

Жила в них ненависть народа

Ко всем гонителям его.

 

Неудержимо и крылато

Они слагались в звонкий стих,

А люди бережно и свято

Сквозь грозы проносили их.

 

Дивясь могучей силе друга,

Бекмурза отвечал ему:

Два мудрых старца, два ашуга

Шли рядом, побеждая тьму.

Звучала песня их живая

Все вдохновенней и смелей,

К борьбе с насильем призывая

Непокорившихся людей.

 

Сталь притупляется в походе,

Тускнеет солнечная медь, –

Слова, зовущие к свободе,

Вовек не могут потускнеть.

 

Перевел Я. Серпин

 

 

ПЕДЕР ХУЗАНГАЙ

ТУРЕНОК [*]

 

В ущелье памятник поставлен:

Поэт Балкарии Кязим.

С утра мы собираться стали,

Чтоб встретиться впервые с ним.

 

В ответ на гор гостеприимство

Мы – каждый от своей земли, –

Как клятву, чувство побратимства

В сердцах открытых понесли.

 

Все в сборе: русский и балкарец,

Чуваш, татарин и калмык,

Бурят, мариец и аварец…

Вся Русь, всяк сущий в ней язык.

 

Вот памятник открыт. Приветом

И мудростью зажглось лицо.

Папаха, молот: был поэтом,

А век работал кузнецом.

 

Рукоплесканья, речи… Громко

В горах нам вторит эхо… Тут

Собрату русскому туренка –

Живого! – горцы подают.

Он связан, несмышленыш милый,

Пуглив и нежен – так хорош!

Копытцем шевелит – нет силы! –

Неужто угодит под нож?

 

Смущенно взял его писатель.

Растерянный, благодарит.

Взглянул ему в глаза, погладил

И вдруг с любовью говорит:

 

«Друзья! Кязим любил свободу.

Давайте, в знак большой любви

К поэту и его народу,

Отпустим пленника?.. Живи!»

 

И плавно поскакал туренок,

Все выше, выше в горы лез,

Пока от взглядов просветленных

Не скрыл его осенний лес.

 

А старый горец с легкой грустью,

Качая головой, сказал:

«Да, мудро сделал этот русский,

Как сердце горца он узнал?..»

 

По-русски изъясняясь слабо,

Припомнил старожил, как встарь

Отсюда – в кандалах – этапом

Гонял «крамольных» белый царь.

 

Заметил я: когда глядел он

В глаза чеченцев, ингушей, –

Не только о царе о белом

Читал раздумья в их душе…

 

А горы жили. И туренок,

Быть может, тайною тропой,

Отцом иль дедом проторенной

Уже спешил на водопой…

 

 

1

 


[*] Бабаев И. Колыбельная для молнии. Нальчик: Эльбрус, 2000. С. 20–21.

[*] Литературная Кабардино-Балкария. 2002. № 4. С. 47–48.

[*] Боташев И. Судьба. Нальчик: Эльбрус, 1992. С. 175–176, 183–185.

[*] Геттуев М. Горская душа. Нальчик, 1963. С. 64–65.

[*]  * Кабардино-Балкарская правда. 1959. 7 октября.

[*] * Дружба народов. 1962. № 3. С. 122–123.

[*] Макитов С. Живу для людей. Нальчик: Эльбрус, 1980. С. 156–157.

[*] Макитов С. Сайламала: Избранное. Нальчик: Эльбрус, 1997. С. 478.

[*] Мокаев М. Огонь очага. М.: Советский писатель, 1967. С. 86–87.

[*] Мокаев М. Мост в ущелье. Нальчик: Эльбрус, 1985. С. 30, 148–149, 151–154, 157–160, 165, 182.

[*] СозаевА. Избранное. Нальчик: Эльбрус, 2002. Т. 2. С. 14.

[*] Кабардино-Балкарскаяправда. 1959. 7 октября.

** Шахмурзаев С. Избранное. Нальчик: Эльбрус, 1976. С. 75–76.[**] 

[*] Кабардино-Балкарская правда. 1979. 20 декабря.

[*] Литература и жизнь. 1962. 20 апреля.

 

КЯЗИМ: слово Кайсына

…Кязим – крупнейший поэт Балкарии. Он мало еще известен за пределами родного края. Но это обусловлено многими причинами…

Чтобы лучше понять поэта, надо побывать на его родине, говорил Гете. К этому надо добавить: чтобы лучше понять страну, необходимо читать ее поэтов. Конечно же, куда глубже понимаешь, чувствуешь и постигаешь поэзию Кязима Мечиева, побывав на его родине, пройдя по тем тропинкам, где он проходил на утренней заре или в вечерних сумерках, где он смотрел на белые горы и зеленые высоты, на крестьянские огороды, притихшую траву, на медлительных волов, идущих под ярмом. Даже молчащие камни здесь говорят о многом. Все здесь мне кажется книгой, которую раскрыл Кязим в последний свой вечер. Она так и осталась открытой, и я ее читаю, радуясь и плача. Да, родина всякого крупного поэта – всегда раскрытая книга, а поэзия – обнаженное сердце родной земли, оно остается вечно живым и праздничным, несмотря на следы горя и бед. Такова и судьба поэзии Мечиева…

Кто хочет коснуться живого сердца Балкарии, тот должен раскрыть кязимовскую книгу. В поэзии Мечиева, как и в народных песнях и поэмах, прежде всего мы видим честность, искренность и правдивость. Кязим наиболее полно выразил характер балкарского народа. В его поэзии живут гул свадебной пляски и рыдание женщин на похоронах. Она живописна и лаконична, как пословицы. В ней глубоки радость и боль. В ней выражены мудрость, трудолюбие, совестливость и стойкость народа.

Кязим Мечиев называл себя послом – ходатаем народа. Все беды родины не миновали его сердца. Против произвола и насилия он протестовал перед людьми и богом:

 

Аллах, аллах, взгляни на горы!

В самом деле:

Их головы от бед и горя поседели!

Чтоб мой народ свободным стал навеки –

Помочь прошу я бога и людей.

 

Родина Кязима похожа на его поэзию. Когда я приехал в аул Шики, моим глазам открылся мир резких контрастов: белизна снеговых хребтов, зелень долин, шум рек и молчание камня, узенькие кривые улочки аула и широкие склоны, старое ослиное седло из дерева, печальный от усталости ослик с опущенными ушами и грызущий удила горячий конь под добротным седлом, задумчивые тропинки за аулом, а над ними тихие сумерки и рассветы, похожие на кизиловый отсвет. Такие же контрасты мы видим и в поэзии Кязима. Он сделал предметом изображения простые вещи наряду с трагически-высокими явлениями жизни. Он пишет о воробье, который снежным днем сел у него во дворе, и тут же – размышления о старости и смерти. Кязим создает раздумчивые строки о своем старом домике, у очага которого долгие годы слагал стихи, и поднимается до высот трагедии в поэме «Бузжигит». Поэт в незатейливых стихах обращается к своей корове, собаке, кувшину, а в поэме «Раненый тур» с большой и горькой силой выражает беды и боль старой Балкарии. В его поэзии соседствуют желтеющие чинары родных ущелий и песчаные аравийские степи, серый камень и фазан с шеей цвета очагового огня. В ней одинаково сильны живопись и эмоция, мысль и предметный образ.

Кязим Мечиев имел чуткое сердце и меткий глаз.

 

*  *  *