Поиск


 

КЯЗИМ: услышанное слово

* * *

Отцом балкарской литературы по праву считается Кязим Мечи-ев. Этому большому поэту маленького народа довелось еще до ре-волюции расчищать поэтическую балкарскую ниву, собирать семе-на, сеять их и сторожить посев от истребления и потравы.

В творческой биографии Мечиева различаются два периода: до-революционный и советский. Многие стихи и песни поэта, создан-ные им до Великой Октябрьской революции, затерялись или дошли до нас лишь частично, а целый ряд его произведений вошел в устно-поэтическое творчество балкарского народа. Из произведений, со-зданных поэтом еще в XIX веке, обращает на себя внимание песня «Жалоба горянки». В ней Кязим рассказывает о прошлой мрачной жизни балкарцев, когда везде были видны «насилия черные следы». Певец с большой поэтической силой, в духе фольклорной традиции нарисовал жизнь девушки-горянки, которую родители оторвали от любимого и продали «за дюжину тощих баранов и тройку угрюмых ослов» старику-тирану. Измученная и оскорбленная горянка «серд-цем стремится» к своему любимому. Обращаясь к нему, она гово-рит: «Я жду тебя ночи и дни, со дна беспросветного ада ты в горы меня подними». Но «суровы законы для бедных людей». Ее воз-любленный тоже рожден «в сакле сырой», тоже вспоен «не айраном, а горем и дымной нуждой». К концу песнь превращается в плач. Любовь горянки, как птица, бьется «в холодных руках старика». <…>

Уже для дооктябрьского творчества К. Мечиева характерно большое тематическое разнообразие. Он пишет философские стихи «Правда», «Труд», «Что делать мне?», «Смерть придет», поэму о страданиях народа «Раненый тур». Свое внимание поэт сосредото-чивает на политических событиях, которые определяли судьбу народа. В стихотворении «1914 год» день начала Первой мировой войны народный поэт назвал «черным днем».

В мир пришел черный день, 
Много горя принес он – черный день,
Рыдать нас заставил черный день,
Землю сжигает черный день.


В его стихах о труде мы находим мудрые изречения: «...дурной человек только ленится... лентяй – ходячий мертвец». В труде поэт видел мудрость жизни и назначение человека. В нем он находил утешение и радость...

Поэт утверждает, что творения человека бессмертны, они силь-нее и старости, и самой смерти. Не все подвластно смерти, говорил мудрый Кязим. Смерть приходит, но «только тело человека берет с собой». То же, что человек создал, в том числе и стихи поэта, «оста-ется на земле».

Обладая богатейшими познаниями и большим жизненным опы-том, впитав в себя мудрость народа, Кязим Мечиев превыше всего ставил правду народную и вдохновенно говорил о ее необоримости. Одним из лучших его стихотворений по праву можно назвать стихотворение «Правда»... даже в подстрочнике нельзя не ощутить глубины философской мысли и поэтической прелести. Правда представляется поэту в виде скалы, которая никогда «не разрушится». И нет ничего сильней правды. «Она не заблудится в тумане», «она не погибнет, сорвавшись со скалы». Это она «насильникам свалила головы... спаслась от царей... вылетала из темниц». Ее, как говорит поэт, «железные путы не сгубили». Правда «не умрет, не сгинет, ни один меч не перерубит ее; копыта коня насильника не раздавят ее, и кинжал не врежется в сердце ей». В стихах Мечиева дооктябрьского периода слышится стон подневольного народа *.

Д. Бычков, В. Пипинис

* * *

Совершенно нельзя правильно представить литературный про-цесс и развитие балкарской советской поэзии без анализа творче-ства Кязима Мечиева…

Между тем местное издательство не выпустило еще ни одного сборника поэта, о нем не написано ни одной литературоведческой статьи, его имя лишь изредка упоминается в общих обзорах...
Любовь балкарского народа к своему певцу безгранична. Из-вестно, что Кязим был мастером кузнечного дела. И о нем, как о ле-гендарном нарте Тлепше, хо¬дили в народе легенды: «Стоит Кязиму шепнуть железу, и оно послушно погнется. Ты отправ¬ляешься в дальний путь, хочешь удачи, пусть твоего коня подкует мудрый Кязим»*.

Д. Бычков, Б. Пипинис

 

* * *

Ясность, четкость, мудрость мысли, простора и доступность – вот что придает силу и очарование стихам Кязима. Именно эти ка-чества содержит светлое по мысли и чеканное по словесному узору четверостишие:

Холмик мы не приравняем к скалам
Ветке садом слыть не подобает.
Выживает раненный кинжалом,
Раненный любовью погибает.

…Судьбу больших, страстных и благородных художников слова нередко сравнивают со звездной судьбой. В бесконечном океане Вселенной гаснет звезда, но пройдет много тысяч лет, а свет ее все будет идти на землю. Истинные поэты, как и крупные звезды, живут и после кончины. Нет среди нас Кязима, но лучи его творчества светят и еще долго будут светить, неся людям радость, вызывая прекрасные чувства**.

Д. Бычков

* * *

Необычная песня имела и необычного творца. Сложил ее горец-кузнец, житель заоблачного аула Шики, прилепившегося против гранитно-ледяной безенгийской твердыни, человек с глазами ребен-ка и разумом мудреца, неусыпная совесть мирного народа скотово-дов и охотников – правдолюбец Кязим Мечиев.

К пылающему горну его кузницы, воздвигнутой из продымленных, вековечных глыб, люди приносили не только иступившиеся мотыги, поврежденные ружья-самопалы, выщербленные серпы и косы, – они шли на веселый звон железа со своими радостями и печалями, со своими надеждами и невзгодами. Одних он приветствовал учтивым словом, другим давал добрый совет, третьих сурово обличал и гневно стыдил. Не было в горах такого события, большо-го или малого, благородного или унизительного, которое не нашло бы отклика в смятенном сердце Кязима. Оставив привычный молот, брал он обожженными пальцами не менее любимый свой инструмент – верное перо, чтобы до рассвета бодрствовать над раскрытой тетрадью в самодельном кожаном переплете. Сложенная из грубых булыжников каморка, где уединялся поэт с обликом степенного пастуха, была тесна, холодна, сумрачна, и все же он видел отсюда дальше других, чувствовал горячее многих, и дума его, оглядывая настоящее, упрямо стремилась в будущее.

Удивительные строки, полные глубинной правды и высокой поэ-зии, расцветали здесь, в каменной тишине, на скудных листках, по-соседству с темными безднами и светлыми вершинами... Горе бед-няков не имеет ни начала, ни конца. Разве сосчитаешь камни в реч-ной долине или холодные дробинки, летящие из холодных туч? Бе-ды падают на смиренный очаг скромной семьи, «как снег ночной в черные трубы саклей, как листья лесные на замерзающую землю». Вот старая мать пригорюнилась у сакли – поджидает сына-охотника. Тяжкие предчувствия теснят ее иссохшую грудь: там, в звериных расщелинах, может прогрохотать коварно дремлющая лавина, может нежданно сверкнуть кинжал злопамятного кровника, может оскалить клыки, брызгая бешеной пеной, проклятый кабан. «О, пощади его, родного, безжалостная судьба! Осени тропинку храброго, орлиная тень удачи!..» Где-то коченеют пастухи, застигнутые свирепым ураганом... Плачут сироты, протя¬гивая ручон-ки к померкшим углям... «Серый камень со скалы сорвался», и никогда ему не возвратиться назад, никогда не подняться из пропа-сти... Лучше быть серым камнем на родимой скале, чем отверженным скитальцем в чужих землях... Багряные маки на белом снегу, багряные костры над изломами ледников, – это раненый тур умира-ет вместе с зимним вечером...
Много зла, много крови, много печали...

Но все же есть в мире такая правда, такая красота, такая любовь, которые дают сердцу сладкую отраду, рукам – необоримую силу, а думам – бодрящую надежду, которые слитно живут в одном слове, в благостном слове – труд! Счастлив тот, кто взмахом молота расплющивает жаркое железо, кто обтесывает угловатые камни, возводя крепкие жилища, кто засевает пашню хлебными зернами, доит коров, треножит коней. Он, трудолюбивый кузнец-песенник, слагает хвалу рукам, которые ни разу не были запятнаны людскою кровью. Только красная окалина да белая известь въедались в их загрубелую кожу. Слава честным широким ладоням, изборожденным следами работ!

Прав кто-то неизвестный и вдохновенный, сказавший о Кязиме: искры его кузницы летели к звездам, а песни его сердца – к живым сердцам.

Ни одна песня, рожденная горячим сердцем Кязима, не заплуталась в гиблых туманах, не упала в пропасть, как подбитая перепелка, – каждая находила верный путь. И самой быстрокрылой из них была «Жалоба горянки», грустно-мучительная жалоба, вобравшая в себя робкие мольбы и приглушенный плач множества безвестных сестер. Так белогривая горная речка вбирает в себя набегающие со склонов бесчисленные потоки и ручейки – холодные слезы камней *.

М. Киреев

* * *

Один из них, балкарец Кязим Мечиев, хромой, курчавобородый кузнец с ясными карими глазами, житель заоблачного аула в Безен-гийском ущелье, складывал свои кованые стихи под звон искусного молота, под говор ледяного потока. Пастухи и охотники, люди сурового крестьянского труда, уносили от его пылающего горна… такие дары, такие сокровища, которые не добудешь ни силою грозного оружия, ни блеском коварного золота, которых нет в кла-довых даже у самых честолюбивых богачей, – они уносили песни, прекрасные песни, наполнявшие душу радостью красоты, светлой печалью и жаром отваги.

Во мгле высокогорной ночи, среди за¬снеженных гранитных вершин мерцал, не угасая, одинокий огонек. Чуть приметный, зате-рянный в каменных громадах, он показывал дорогу заблудившимся путникам, обнадеживал и звал вперед уставших и обессилевших **.

М. Киреев

* * *

Стихи, песни и поэмы Кязима – это задушевный рассказ о жизни тружеников-горцев, рас¬сказ то сурово-мужественный, то ласково-нежный, то кипящий пламенным гневом, то полный глубокого раз-думья.

Подобно лучшим своим современникам и соседям – осетину Коста Хетагурову и кабардинцу Бекмурзе Пачеву, – балкарец Кязим с душевной болью размышлял о судьбах родного наро¬да, его неиз-бывных бедах и страданиях.

Кязим сложил много песен, но среди них есть одна, особенная, выразившая целую эпоху в страдальческой жизни женщин-горянок. Она так и называется: «Жалоба горянки».


Печален был мотив этой песни. Измученная душа молодой де-вушки билась и трепетала в ней, подобно птице, истерзанной ураганом:

Нет солнца – и горы мрачнеют.
Есть солнце – светлеют опять...
Но людям, чье сердце, как камень,
Любви и тоски не понять.

Она любила, и юность ее расцветала, окрыленная радостным чувством. Но вот наперекор этому чувству выступает жестокий обычай, темный закон темной и бед¬ной жизни. Девушку отдают в же¬ны дряхлому богачу.

Как скот продают на базарах,
Продали меня за калым.

Кажется, что за этим протяжным плачем наступит безысходная тишина – тишина немого камня. И вдруг, пересиливая напев покор-ности и отчаяния, пробивается как бы другой голос – голос протеста, голос, обращенный и к старшему поколению, и к молодому.

Пусть девушки наши не знают,