Поиск


КЯЗИМ: живое слово 

Рассказывает Салих Эфендиев [*]

…Сказать, что имя Кязима сопровождает меня практически с первого дня появления на свет, – не покривить против истины и не приукрасить действительность. Мать укачивала меня его песнями, имя поэта услышал, будучи несмышленышем – взрослые говорили о мудреце с почтительностью и уважением.

Врезалось в память, как часто оно, это святое имя, произносилось в товарняке, увозившем нас в неизвестность – в годы неутихающей боли и черной беды, постоянных потерь и неизбывной печали, в годы депортации. Что я мог понимать, мальчишка-второклассник, если даже взрослые, умудренные прожитыми годами и накопленным опытом, не находили ответа на вопрос о происходящей несправедливости, безжалостности власти, сумевшей в какие-то часы лишить целый народ его родины. И на мои многочисленные «почему» – а в нашем вагоне оказались семьи Жанакаита Залиханова, Токая Хуламханова, Магомета Ульбашева – старшие родов скорбно молчали. Но в их беседах между собой то и дело звучало имя Кязима, и женский плач, если и затихал, то на те мгновения, когда в вагоне звучало слово Кязима. Я знал наизусть поэму «Бузжигит», и не проходило дня, чтобы кто-то из взрослых не обращался ко мне с просьбой прочитать вслух кязимовские стихи. И я, гордый от доверия старших, старался вовсю, выкрикивая как можно громче жизнеутверждающие строки. И лишь с годами понял, почему взрослые, большинство из которых также помнили эту поэму от первой до последней строки, просили именно меня читать вслух стихи. Мальчишеский неокрепший, но звонкий голос заполнял пространство вагона, и люди, вслушиваясь, забывали о грядущей неизвестности, страх покидал их души, и надежда, неумирающая надежда, словно утренний лучик пробивала эшелонную беспросветность.

Именно тогда я понял, какую великую силу имеет настоящее Слово и как много дано человеку, способному сказать его. В силах его утешить и успокоить, укрепить веру и вселить надежду. Слово это было с нами буквально каждый день. Помню радость родителей – а нас расселили в Средней Азии, – получавших от родственников из Казахстана письма, в которых были кязимовские строчки. Их передавали из рук в руки, из уст в уста, их переписывали и заучивали. И в том, что на чужбине народ балкарский не потерял себя, свою душу, велика и неизмерима роль кязимовского поэтического слова, звавшего не озлобиться, не ожесточиться, помнить имя свое, не унизить его поступками черными и злыми.

…Все эти годы оно, это слово, постоянно было со мной: в радостях и печалях, успехах и сомнениях, в дни праздников и повседневных буден. Помнится, в 1984 году Кайсын Кулиев позвонил мне и предложил принять участие в подготовке приближающегося 125-летия со дня рождения поэта. На праздник приехало много гостей, в том числе и из Узбекистана – так получилось, что несколько знатных людей из этой республики отдыхали в те дни в Кисловодске. Трудно передать их изумление, когда я обратился к ним со словом о Кязиме на узбекском языке, знакомом мне еще со дней выселения. Мы приняли гостей по всем законам горского гостеприимства. Звучали мечиевские стихи – о братстве, дружбе, человеческом достоинстве, всем том, что делает людей людьми. И порой мне казалось, что сам великий старец где-то совсем рядом – слышит наши теплые слова, внимает им, радуется вместе с нами. Радуется звонкой музе Кайсына, своего ученика, теплоте человеческих отношений, соединившей нас, миру, царящему между людьми, собравшимися вспомнить и почтить его, простого кузнеца из Шики.

Активное участие принимал я и в подготовке 140-летия К. Мечиева: разработал многотемный план проведения научно-теоре­тической конференции, один из намеченных докладов, в котором отметил, что мы все в долгу перед поэтом. Судите сами – его поэтическое наследие составляет более десяти тысяч строк, а русскоязычному читателю известна лишь пятая часть из них. Честь и хвала Кайсыну Кулиеву, возвратившему Кязима из небытия, наша великая благодарность Семену Липкину, осуществившему переводы. Но ведь это было сделано несколько десятилетий назад. Что же нового появилось за эти годы? Практически ничего. Лишь в последнее время стараниями подвижников новый Кязим приходит к российскому читателю. В 2002 году зазвучала на русском языке поэма «Тахир и Зухра», подстрочник которой сделал Эльдар Гуртуев, а перевод Георгий Яропольский.

А ведь только через переводы мы можем не только сделать творчество Кязима доступным иноязычному читателю, но и явлением общемировой культуры. Достоин он этого? Без сомнения. Ведь стихи Мечиева не только песнь высокому национальному началу, без которого немыслима духовная культура балкарского народа, но и гимн всеединству человеческого рода, способствующий формированию жизнеутверждающего мировоззрения.

Что для нас творчество Кязима? Это открытие восточной культуры, которую он, читавший в подлиннике Низами и Хайяма, сделал доступной балкарскому читателю. Мало того, ввел в национальную духовность такие понятия, «как бесконечность мира», «единство космоса и земли». Его, практически незнакомого с мировой художественной культурой, отличало воистину планетарное мышление.

Кязим – это и основы формирования религиозного мировоззрения балкарцев. Это и настоящий прорыв в развитии и становлении литературного языка – гармония его стихов, обилие стилистических средств обогатили и украсили письменную речь балкарцев, став своего рода канонами.

Кязим – это и общечеловеческое начало, страстный призыв к взаимопониманию, сочувствию, порядочности, чистоте помыслов и поступков, стремление словом и делом помочь сирым и нуждающимся, страждущим и непросвещенным.

Суммируя сказанное, скажу, что Кязим Мечиев – одна из вершин интеллектуального и духовного потенциала балкарцев. Наша беда, повторюсь, что до сих пор он остается на уровне этнического сознания одного балкарского народа, что не стал достоянием народов России, ближнего и тем более дальнего зарубежья. И поэтому добрых слов заслуживает каждый, вносящий свою лепту в то, чтобы имя Кязима становилось близким как можно большему кругу людей. Здесь я хотел бы в первую очередь вспомнить Кайсына Кулиева, чей доклад о творчестве Кязима, сделанный им в год столетия нашего классика, буквально перевернул всю балкарскую литературу, открыл для нее самую главную и важную тему – человека, его бытие, его мир и космос, Алима Теппеева, посвятившего немало трудов классику балкарской литературы, Ибрагима Маммеева, проторившего поэзии Кязима дорогу на театральную сцену, Абдуллаха Бегиева, собравшего и обобщившего немалый материал о творчестве Мечиева, его супругу Раю Кучмезову, посвятившую поистине новаторскую книгу Слову поэта.

Я немало пожил. Хочется думать, что сделал что-то полезное для сохранения памяти о великих сынах балкарского народа, и прежде всего незабвенного Кайсына. Не знаю, сколько мне осталось, как долго еще разматывать дней нить, но знаю твердо одно – и в последний мой день, и в завершаюший мой час, и в заключительный миг мой – слово Кязима – пронзительно чистое, небесно высокое, духовно возвышенное – будет со мной и во мне. И уйдет со мной, оставшись всем живущим…

 

Рассказывает Тамара Биттирова [*]

Кязим определяет духовность балкарского народа на протяжении более чем столетия – с тех пор, как он стал слагать свои первые стихи и песни. Начало его творческого пути – очень непростое время, осложненное сословными проблемами, неустроенностью в земельных отношениях, время набегов и междоусобиц, конфликтов между аулами и личностями. Плюс отмена крепостного права, нарастание социальных противоречий – все это прошло через него, все это он видел и пережил. Тем не менее его психология, его самоощущение остались внеклассовыми, он не замыкался в своей социальной среде, а знал, если так выразиться, все среды, ибо уже тогда был свободным человеком. Свободным не от крепостной зависимости (общеизвестно, что его дед неоднократно переходил от одного таубия к другому), а свободным по духу. Несвободный человек никогда не сможет стать настоящим творцом, даже если он и создаст что-то, это никогда не будет востребовано всем народом.

Именно жизнеутверждающие мотивы творчества определили многое в судьбе Кязима. Его стихи, песни, шутки стали передаваться из уст в уста, потому что они настраивали людей на лучшее, внушали уверенность в завтрашнем дне. И вот что интересно: стихи его – квинтэссенция печали о грустной доле простого люда, но в памяти этого самого простого люда он остался человеком отнюдь не сумрачным, грустным, а веселым, жизнерадостным, умевшим заметить буквально в каждом что-то необычное, индивидуальное, черточку, достойную светлого слова, доброй улыбки.

Даже в тяжелые минуты прощания с близкими, где его присутствие – человека, совершившего несколько хаджей, знавшего арабскую грамоту, мусульманские обряды, – было не просто желательным, а обязательным, он старался найти такие слова и сравнения, чтобы не только утешить, но и приободрить, отвлечь, ибо уныние – грех смертный. По этому поводу дед мой – Касым Эристов, хорошо знавший Мечиева и каждый свой рассказ о нем начинавший со слов: «Как сказал Кязим…», вспоминал такой эпизод. Ехали они из Верхней Балкарии в Безенги на похороны. Навстречу Кязим. Увидел, что среди встреченных им зять умершего, и тут же сложил стихи. Суть их примерно следующая: «Вот ты идешь хоронить своего тестя. Бедный, печалиться тебе надо и потому, что не будут теперь тебя в Безенги кормить, как раньше». Такая удивительная способность – сочувствуя, оставаться жизнелюбом.

Что еще интересно: Кязим в своей поэзии, в своих философских размышлениях, в своих жизненных взглядах самостоятельно пришел к тому, о чем размышляли европейские просветители: как найти общий язык между правителями и простым народом, как научиться понимать друг друга; жить в ладу, не причиняя зла; он затрагивает темы войны и мира, обращаясь к Аллаху, людям, природе. Он размышляет, думает, мало того, на практике решает вопросы примирения, добрососедского существования, участвуя в роли примирителя сторон не только в Безенгиевском обществе, но и в Чегеме, Верхней Балкарии. Его слово было весомым, доводы – убедительными, решения – искренними и непредубежденными, авторитет – непререкаемым. Конечно, в Балкарии в то время было немало авторитетных людей, религиозных деятелей, в первую очередь таких, как Магомет Энеев, Локман Гамаев, Сулеймен Чабдаров, Даут Шаваев, но личностью, объединявшей весь народ, являлся, несомненно, именно Кязим.

В эти годы немало балкарцев совершали хадж, что стоило, кстати говоря, немалых денег – более чем в сорок рублей обходилось многодневное поклонение святым местам. По тем временам сумма огромная – общеизвестно, что корову можно было приобрести всего лишь за один царский рубль. Собрать их простому человеку было ох как непросто, тем более для второго, третьего путешествия… А ведь Кязим не просто совершал хадж: каждый раз, когда он бывал в Мекке, Медине, брал уроки, учился. Один раз вместе со своими тремя спутниками, в том числе Локманом Асановым, дошел аж до Египта, поступил на курсы при университете Аль-Азхар, по окончании которых выдавали диплом, дающий право на открытие медресе. Такой диплом, кстати, имелся у Л. Асанова.

Кязим был человек верующий, но как настоящему философу, принимающему жизнь во всем ее многообразии, ему было тесно в рамках одной религии. Посмотрите, как много у него стихов, где он спорит с Аллахом, задает ему вопросы, на которые редко решаются люди верующие. Особенно часто эти вопросы звучат в стихах, написанных в годы русско-японской, Гражданской войн. Он пишет об алчности людской, интригах и нетерпении, он мечтает о мире, в котором будут царить согласие и гармония.

Влияние Кязима на народ – тема, заслуживающая особого внимания. Достаточно сказать, что люди жили его стихами, знали наизусть почти все его творчество, даже большие поэмы. Изустно его поэзия переносилась из ущелья в ущелье, до самого Карачая, причем почти без искажений. Я встречалась с балкаркой, которая, прожив более ста лет, прекрасно помнила и пела поэму «Бузжигит». По ее словам, эту поэму знали буквально все. Влияние Кязима этим и объясняется: он, человек, владеющий словом, сумел воплотить в своем творчестве глубинную суть народа, его переживания, заботы, надежды, все то, что составляет духовную субстанцию нации.

Мечиев сам никогда не пел своих стихов, он их рассказывал, декламировал, а вот народ пел. Вероятно, так людям проще было запоминать его произведения. Каждый жанр имеет своего исполнителя, но его стихи пели абсолютно все, как и всем была доступна его поэзия. Он был любим всеми, даже среди князей и партийных деятелей имелись его ценители и почитатели. Когда в 30-е годы прошлого века стали преследовать религиозных деятелей, некто Боттаев, комиссар из Безенги, написал в характеристике, что Кязим лоялен к Советской власти, благодаря чему поэта и не репрессировали.

Кстати говоря, смена строя особо и не отразилась на его творчестве: он не стал перестраиваться, оставаясь самим собой. И если посвящал радостные строчки пионерам, то лишь потому, что ему действительно было симпатично такое организованное детское общество. Он очень много надежд возлагал на Советскую власть, видя в ее приходе светлое начало, сын его погиб, утверждая эту власть, и тем больнее было разочарование от того, во что вылилась забота о благе народном.

И еще о чем хотелось сказать. Удивительно, но самостоятельно, практически не зная европейской литературы, Кязим дошел до создания классической поэмы. Поэмы именно европейской традиции, а не восточной, с которой он был знаком, имеющей свои особенности. В «Желтом коше» присутствуют все структурные элементы, характерные для классической поэмы: и сюжет, и образы, и характеры. Мало того, характеры эти даны в развитии – лирический герой мужает, набирается жизненного опыта, стареет… И в личности лирического героя сам Кязим – порывистый и искренний, ищущий и возвышенный, мудрый и чистый.

Таким он мне и видится – образец мужественности, гражданственности, интеллектуального величия.

 

Рассказывают Рая Кучмезова и Абдуллах Бегиев [*]

Рая. Кязим. Имя это – явление. Его наследие по интонации – исповедь. По преобладанию общенародной проблематики – эпика. По духовной напряженности – школа идей. По первопрочтению священного писания, сопровождаемого его органичными религиозными чувствами, – самобытное учение... Поэтика философа, богослова, художника. Все главное, все ценностное, и все – биография. Также биография, и все, что не сказалось... Источником подлинной трагедии духа, отпечатанной на большой части наследия и формирующей своеликость учения Кязима, было то, что глубинная религиозность, сильное лирическое начало таланта, абсолютное чувство красоты, ум мыслителя и превосходящая все остальные чувства любовь к народу соединены в одной душе. He разгадать, как он их объединял... В этом и тайна и драма Кязима.

Каким он был? Азбучная истина: у каждого читателя – свой Кязим. Мой неразрывно связан с отцом. Он знал наизусть множество мечиевских строчек, но особенно часто читал нам, детям, «Раненого тура». Нараспев повествовал о туре, о Хашиме, о себе. Тогда мне казалось, прежде всего о себе, что произносимые строчки – его, и только его. Найденные им лесные волшебные орешки, которые он так долго собирал, перебирал. Орешки эти оживали, становясь то туром, то охотником... Теперь я догадываюсь, почему он читал нам именно эту поэму. Знаю, о чем своем он рассказывал нам мечиевскими строчками. И печальна моя догадка.

Кязим отца и мой – разные. И возможно, созданный нами обоими образ разнится с подлинным обликом поэта. Но разве это так уж важно? Важно присутствие поэта.

Кязим мне видится очень тихим, очень ясным. С обостренной совестливостью, деятельной любовью к людям, неприятием насилия, несправедливости, лжи. Он делал все, что было в его силах, дабы хоть как-то поддержать человеческое начало в каждом.

Абдуллах. Для меня каждое прикосновение к нему, слову Кязима, словно возможность напиться из живительного источника, который и жажду утолит, и душу успокоит. Много раз был свидетелем того, как благотворно воздействует кязимовская поэзия на людей: делает их чище, светлее, одухотвореннее, а проще говоря – человечнее.

Встречался я с одним стариком – Мухамматом Уянаевым из Хабаза, так он читал стихи Мечиева одно за другим, практически не отступая от оригинала. И самое интересное, что он их не заучивал – строчки сами легли в память, легли раз и навсегда, став не просто необходимыми, а одной из составляющих личности, ее духовной сутью. И таких людей, для кого нести в себе свет кязимовской поэзии стало смыслом и радостью жизни, многие сотни.

И поэтому видится мне, что Кязиму высшими силами был указан его путь.

Рая. Да, Кязим – человек с заданием, и он это осознавал, руководствуясь интуицией и той редкой природной мудростью, которая превосходит многие философские школы. Ведь в принципе самая разработанная идея ценна прежде всего тем, насколько мыслитель способен к самопостижению, насколько хватит его отваги и честности проделать эту работу. Кязим, конечно, был таким философом. В то же время он не желал проводить черту между собой и теми, кто жил с ним рядом. Свой дар он не подчеркивал, повторяя: «Я один из вас». Но ему было дано больше других и отсюда уверенная констатация: «Не забудет меня село (на­род)». «Иным был огонь – Его разду­вала любовь к человеку, к истине, к Богу». Конечно, он часто обжигал, но и грел часто. «Я ухожу со слезами – смерти нет, и страха нет, не было. Это слезы о вас, остающих­ся».

Абдуллах. Кязим всегда имел и будет иметь своего читателя. И дело даже не в том, что он стоит у истоков национальной поэзии, а в том, что это национальное отражено в общечеловеческом контексте. По ритму, по мелодии, по дыханию, ощущаемому мной в мечиевских стихах, это художник, которому открылась человеческая душа. И поэтому к Кязиму нельзя подходить с конъюнктурных позиций, делать его творчество плацдармом для личной карьеры, разменной монетой в сиюминутных спорах и дискуссиях. Именно это происходило в советское время, именно по этой причине я, не исследователь, не ученый, решил заняться изучением его творчества. Многие его стихи были переиначены, непонятно откуда и как появились неизвестные строки и строфы, не имеющие никаких ссылок на первоисточники. Ничтоже сумняшеся, некоторые наши мэтры приписали Кязиму плоды своего скудоумного разумения, уверенные, что великому поэту от этого только прибудет. Захотелось очистить чистый источник мечиевской поэзии от прилипал, мелких ракушек. Было такое ощущение, что это он сам дал мне такое поручение. Том Кязима, который я подготовил, это собрание его подлинных строчек, каждая из которых прочувствована им и им выношена.

Рая. Идеологизация Кязима в советское время велась из лучших побуждений. Тогда это нужно было для того, чтобы Мечиев не был забыт. Поэтому обвинять сегодня тех, кто в жанре про­винциального гимна соцреализму втискивал Кязима в эту тесную и жалкую схему, бессмысленно хотя бы потому, что другого жан­ра и не было. Но ведь тема «Кязим и революция» запутана до демонстративного нонсен­са, который был и остается доныне неотъем­лемой деталью нашего бытия. В этом заслу­га и ряда комментаторов, настойчивыми уси­лиями пытавшихся представить крупного ре­лигиозного мыслителя инфантильным пев­цом новой идеологии. При всей очевидности того, что он не мог быть ни белым, ни красным, – был там, где прав­да, что подтверждено судьбой, словом... И поэтому продолжать и сегодня видеть в Кязиме лишь певца униженных и оскорбленных, приписывать ему то, что он не мог сказать, – поистине двойное предательство.

Абдуллах. Кязим не нуждается в защите, но именно его – его слово и дело – мы должны защищать. Защищать от забвения и бездушия, ложной интерпретации и поверхностных суждений.

 

1

 


[*] Литературная запись от 12, 20 декабря 2002 г.

[*] Диктофонная запись от 19 декабря 2002 г.

[*] Диктофонная запись от 12 января 2003 г.; статья «Я один из вас. Я жил»… в газете «Северный Кавказ» (1999. Октябрь).