Что чувствовал Кязим, расставаясь с родиной? Верил ли он, что его народ, погрузив в поезд, везут к морю, чтобы утопить, как предполагали многие, плача и прощаясь друг с другом? Наверняка мы знаем лишь то, что он попросил двоюродного брата Харуна Кучменова похоронить его по обычаю, где бы они ни находились, что морально поддерживал тех, кто ехал в одном с ним вагоне. Он, привыкший к намазу, не мог этого делать долгих две недели – условий для сопутствующего и обязательного омовения просто не было. Конечно, он мо-лился – святость удовлетворяется тем, что есть в наличии. Вера помогла Кязиму фокусировать усилия не на нена-висти, а на надежде. Чуть позже он напишет: «Не озлобляйтесь на страну, страна здесь ни при чем, что на чужбине, вдалеке от родины живем… Нам стойкими пристало быть – прошу тебя, пойми, что и в несчастье на-до быть достойными людьми!».

Он не упускает ни единственной возможности помогать другим. Халимат Мирзоева (Мотчаева) вспоминает, как на одной из коротких остановок ее отец не успел подняться в вагон, а поезд уже тронулся. Детским умом и порывом трепещущего от страха сердечка она решилась спрыгнуть к отцу, но, к счастью, рядом оказался Кязим: отбросив палку, прижал к себе девчонку, а внуку Кайсару велел помочь Бекиру подняться. Потом, когда их выгрузили на полустанке, какое-то время они будут жить в одном помещении типа землянки – три семьи, каждая в своем углу. Здесь Халимат поближе присмотрелась к спасителю своего отца, заметила его необыкновенную доброту и набожность, его умение всегда оказываться там, где нужна поддержка. Однажды, играя, Узеир столкнул девочку в канал, в котором было достаточно много воды – внезапно появившийся Кязим протянул Халимат палку и вытащил ее на берег. А мне при этом вспомнился эпизод, рас-сказанный Таукой Мечиевым, когда его, 4–5-летнего ребенка, покусали кичмалкинские гуси. Было больно и страшно, шипевшие птицы казались великанами, пока не явился Кязим, делавший на речке намаз, и не разогнал гусей. Не думаю, что старику было смешно при виде испуганного и искусанного мальчишки, но он стал смеяться, чтобы внук его легче перенес последствия страха, не стал бы, к примеру, заикаться. Ему, видимо, известны были случаи, когда гуси защипывали детей до смерти.

Отец Халимат работал в совхозе, и ему очень хотелось, как сейчас думает его дочь, сделать что-то приятное Кязиму. Старик не ел супа из столовой, откуда один раз в день можно было его взять. Бекир мог принести молока – чабаны предлагали ему, да вот никак не удавалось найти обыкновенную бутылку. Но Кязим, когда все же молоко появилось в их жилище, поступил как любящий дедушка – он поделил его пополам между Халимат и Узеиром.

А вот когда удалось сделать айран и его весь выпил Узеир, дед рассердился. Но услышав сказанное мальчиком, что тот не мог остановиться, поскольку напиток напомнил ему родной дом, Кавказ, Кязим не стал его наказывать. Но в лице изменился – это Халимат запом-нила.

Семья его дочери Шапий не оставляла попыток поселить стариков поближе к себе. Это получилось только к зиме 1944 года. Удалось приобрести и небольшой домик – полуземлянку в две комнаты как раз напротив дома Шапий, фанатично любившей отца. Ее муж и сын уже пользовались репутацией превосходных работников, семья их (редчайший случай!) не голодала *. Подросшие внучки помогали Канитат справляться с повседневными бытовыми тяготами, а Узеир бегал на станцию, собирал обгоревший уголь, выбрасываемый машинистами проходящих поездов, и топил печь.

Известие о приезде хаджи быстро распространилось по округе, тамошние мусульмане, как и везде, почитали святых людей. И вот время от времени к Кязиму стали приезжать гости. Были ли те разговоры только богословскими или какими-то иными, мы не знаем. Со слов Узеира известно, что иногда слышалась только арабская речь, и один из гостей, говоривший на языке пророка, жил в доме два дня.

Мудрость Кязима не могла не остаться незамеченной местным населением. Даже спустя полвека люди рассказывали об этом Тахиру-хаджи Атмурзаеву и другим членам балкарской делегации, приехавшим, чтобы переправить его прах на родину. При этом все старики подчеркивали, что благодаря Кязиму жертв среди спецпереселенцев – а это ведь были не только балкарцы – оказалось меньше, чем могло бы быть. И дело тут не в знахарских советах Кязима, рекомендовавшего есть побольше лука и чеснока, чтобы уберечься от простудных и инфекционных заболеваний, советах, которые на всю жизнь запомнились страдавшим от резкого климата людям. Гораздо важнее были его рассуждения о том, что плохие времена бывают всегда, но и люди тоже должны всегда оставаться людьми. А значит, надо найти в себе силы и мужество, чтобы противостоять плохому, надо не сломаться, несмотря на удары судьбы.

Он научил Узеира делать примитивные коптилки, и они раздавали их людям, нуждающимся не столько в скудном и сиротливом этом свете, сколько в тепле и участии, шедших от бесконечной доброты пожилого поэта. Он расходовал свои силы на утешение и подбадривание, на любовь к ближним и дальним, не раскрывая своей горечи. А ведь он тосковал не только по Балкарии, не только о брошенных своих книгах, не только о свежей родниковой воде, но главным образом о разбросанных по Азии родственниках и соплеменниках. Что с ними будет, пока разберутся власти в чудовищных наветах и клевете, пока народ соберется там, где каждый камень и каждая речка зовется родиной?.. Он боится, что обуглятся души и иссякнет терпение. Он обращается к Милостивому и Милосердному: «Аллах! Прошу сегодня я всего лишь об одном: терпения народу дай, чтоб вновь обрел свой дом». Народу своему советует: «Крепитесь, чтобы жизнь прожить, держась на высоте, трудитесь, не жалея сил, чтоб не плестись в хвосте».

Он гордился бы, если бы узнал, что настороженно и не-приветливо встретившие балкарцев местные жители повсеместно просили их не уезжать, когда такое стало возможным. Он радовался бы, если бы услышал, сколько орденоносцев и передовиков труда выдвинул из своей среды его народ в изгнании. Он возвеличил бы подвиг соплеменников, выживших в ссылке и оставшихся единым этносом. Он разделил бы боль утрат со всеми, если бы…

Нить земной его жизни становилась все тоньше, а его листок на Золотой Иве (Алтын Тал) *, где, по поверьям карачаево-балкарцев, каждый лист соответствует человеку, держался уже не столь прочно, и любой порыв космического ветра готов был сорвать его. Кязим не заблуждался, что жить ему осталось не так уж много: «…по телу слабость разлилась, недужен я и слаб».

А тут пришла горестная весть: Лейла, красавица и лю-бимица Кязима, старшая дочь Шапий, умерла родами; не выжила и рожденная ею девочка. Шапий окаменела. А Кязим рыдал несколько дней, но тревога за дочь заставила его забыть о себе и найти слова утешения, чтобы хоть как-то уменьшить последствия переживаемого ею шока. Но, по-видимому, такое напряжение способствовало дальнейшему истощению организма, сопротивляемость ослабла, и он заболел. Простыл ли, как думает Узеир, или то была дизентерия, как считают дочери Шапий, но слег Кязим. Врача не было, мог бы привезти Кайсар, да старик этого не захотел.

Он читал Коран, а у его постели по очереди находились Канитат, дочь, внучки. Утром 14 марта Кязим попросил зеркало, посмотрел в него и сказал, что его час пришел; отдал необходимые распоряжения, как должны поступить его близкие после того, как он уйдет в иной мир. Не было никакой паники, он оставался сдержан и вменяем до конца. Попросил принести немного земли, понюхал ее и сказал, что его следует похоронить там, где живут балкарцы. Потом попросил вытащить из-под себя подушку, что и сделала Шапий. Никто не верил, что это случится, но где-то около девяти утра он умер. Иссякла та вода, что суждено было ему испить, упал с дерева Алтын Тал его листок…

Тело поэта погрузили в сани. Вместе с Магомедом и Кайсаром в них села Канитат, и скорбный поезд этот тронулся в последний путь – туда, где жили балкарцы. Шестнадцатилетний Ачан Кучменов, двоюродный племянник Кязима, ехал на станцию за почтой, когда встретил замерзших родственников, направлявшихся к его отцу, с которым у Кязима был договор о достойных похоронах. День выдался чрезвычайно холодным, а люди в большинстве своем находились на работе. Кязима внесли в помещение, где жила вдова Асхада с детьми. Жилище погибшего сына стало последним приютом умершего поэта. Харун обмыл брата, прочитал все необходимые молитвы.

Те, кто видел лицо Кязима перед преданием его тела земле, удивляются и сегодня, что было оно ясным и как будто счастливым. На самом деле для него самого не было трагедии в том, что умирает тело. Как теолог и как философ, просто как верующий человек, он не сомне-вался, что умирает лишь тело, а душа отлетает в идеальный мир, тот мир, где господствуют идеи справедливости, красоты, добродетели. Всю жизнь Кязим звал людей к истинному познанию сути этих понятий, к жизни, основанной на этических понятиях, произра-стающих из этих идей. Смерть он понимал как естественный переход к иной форме существования и предупредил близких, что Канитат присоединится к нему через три месяца. Не напоминает ли его уход смерть знаменитого Сократа, радовавшегося, что наконец-то его душа отделится от бренного тела, в то время как его друзья оплакивали приговор Афинского суда, умертв-ляющего философа при помощи яда. Разве не выявляет смерть сущность человека? Кязим ушел достойно, как и жил. Совершенно по-суфийски. И почти так же, как Мухаммед. Тот скрывал какое-то время от своего окружения участившееся недомогание. Но когда к лихорадке и головным болям добавились отеки ног, он уже не смог самостоятельно передвигаться. Он лежал в комнате Айши, самой молодой своей жены, и отказывался принимать лекарства, уверенный, что через стойкое перенесение страданий войдет в вечную жизнь без грехов. Через пять дней он умер, самим концом своим подтвердив преданность основанной им новой религии.

Кязима похоронили 15 марта 1945 года, а рядом в тот же день опустили в могилу балкарского ребенка. В этом тоже, если подумать, есть скрытый, неведомый нам смысл. Уходя в свой идеальный мир, поэт личным присутствием согрел душу малыша и сопроводил его туда, где Мункару и Накиру* предстояло прочесть книгу их жизней.

…Канитат осталась одна. Рассказывают, будто была она хрупкого сложения, красивой и молчаливой. Родители Канитат жили достаточно зажиточно, при этом происходили из знатного рода караузденей** Шаваевых. Поэтому Кязим сословно не имел права претендовать на руку и сердце полюбившейся ему девушки. Отец Канитат и старший брат ее были против этого брака. Но мать ее мудро заметила: «Если вы увидете в мусоре кусок золота, разве не поднимете его?». Вот так, по словам Инала Шаваева, племянника Канитат, соединились молодые люди, а стихотворение:
 
Чую твоего жилья тепло,
Мы соседи, наши сакли рядом,
Но меж нами столько верст легло,
Сколько меж Чегемом и Багдадом.
Твой отец и брат тому виной,
Что легла меж нами даль такая…–
 
из просто лирического переходит в разряд автобиографического.
Она вышла замуж, когда ей было четырнадцать – таково предание***. Девочка-жена наутро после свадьбы играла в куклы – это не кажется выдумкой и видится прощанием с беззаботностью детства. Кязим научил ее читать по-арабски, но времени на книги у нее не было. Дети рождались практически каждый год, ей пришлось нести этот материнский крест четырнадцать раз, три мальчика умерли совсем маленькими. Кязим, хороня их, вспоминал пророка Мухаммеда, чьи три сына также ушли из жизни младенцами.