Крестьянская жизнь и работа в кузнице продолжились и там, где не было поначалу собственного дома, а всего лишь комната в бараке. Жизнь все время только приближала его к людям, только утончала и без того тонкую завесу между частным его существованием, возможностью уединения над книгой и суетой повседневности, обнаженности общественного быта, каким он и должен быть в бараке. На отведенных переселенцам участках постепенно возводились дома, кто-то успел посадить деревья. С правой стороны от въезда в селение, на взгорке, расположилась усадьба Кязима Мечиева. Сейчас здесь живет Хани Топалова. Во дворе есть неглубокая канава, на кромке которой аккуратно выложены найденные в земле металлические предметы – хозяева считают, что это следы кузни Кязима, которая находилась пониже дома, там, где сейчас сад. Кязим часто ездил в Нальчик и по окрестностям Кичмалки. Он уже не мог выполнять тяжелую работу, но глаза еще не подводили, да и память все еще была прекрасной. Пока не было туманов и не шли дожди, он умиротворялся видом цветущей природы, обилием зелени и возможностью лакомиться фруктами, которых в Шики, конечно, не было. Жизнелюб, он радовался любой малости, что разнообрази-ла и украшала жизненные будни. Кязим считал, что к нему пришла старость. Но в июне 1941 года началась Великая Отечественная война, которая заставила его забыть о собственном возрасте. Тысячи его соплеменников ушли воевать. С августа 42-го года фашисты уже топтали землю Кабардино-Балкарии, неся насилие и рабство. С немцами пришли итальянцы, они-то и заняли Кичмалку. С их офицером, люди запомнили, Кязим вел все необходимые переговоры…

…В январе 1943 года Советская Армия выбила захватчиков за пределы республики. Вскоре после освобождения девятилетного Зейтуна Зокаева, жившего в Кашхатау, отец отправил в Шики за сепаратором. Хозяйка дома, обрадованная появлением гостя с равнины, пригласила соседей. Каждый был рад возможности поделиться друг с другом свежей новостью, а потом все эти 18–20 человек стали нараспев читать стихи Кязима. Это не могло не остаться в памяти впечатлительного ребенка, тем более что однажды он видел самого автора, когда тот на муле подъехал к их дому и позвал отца Зейтуна. Кязим приезжал тогда к своей сестре Абуш, но заглянул и к Зокаевым, откуда его, естественно, не отпустили сразу, приготовив угощение и завязав беседу.

Конечно, Зейтун не запомнил, о чем беседовали отец и Кязим, но осталось в памяти, как реагировали люди на улице, завидев старика, – останавливались, пропускали перед собой, глядели вслед. А в тот вечер в Шики ему запало в душу, с какой любовью шикинцы вспоминали Кязима и как естественно звучали его стихи. Одна из женщин, Атча, запела песню собственного сочинения – пела она о сыне, погибшем на войне. И проникаясь ее чувствами, один за другим заплакали все собравшиеся. Это была старшая дочь Кязима – Хадижат (Атча – ее домашнее имя); она оплакивала гибель младшего сына Алия, на которого пришла похоронка.

Старший ее сын Олий служил в армии вместе с Сагидуллахом Мечиевым, своим дядей и сыном Кязима, о которых с первого дня войны ничего не было известно. Сама Хадижат умерла в начале пятидесятых в Средней Азии, так и не узнав, что случилось с ее сыном и c братом. Рядовые Великой Отечественной, они были из тех, кто первыми принял на себя удар нацистской армии, оставшись навсегда неизвестными солдатами. Канитат до последних дней своей жизни надеялась, что мальчики вернутся. Кязим молчал, но он скорее всего понимал, что они убиты. Когда в Кичмалке кто-нибудь получал похоронку, он шел в этот дом, чтобы разделить боль и уменьшить смятение душ. Балдат Шаваева, узнав, что муж погиб, растерялась так, что не сразу поняла: жизнь не кончилась и надо растить двоих маленьких детей, рассчитывая только на свои силы. А вырвал ее из этого оцепенения именно Кязим, который по-родственному прямо объяснил смысл ее дальнейшей жизни. Так и вышло, дети выросли, Балдат состарилась, трепетно храня память о своем духовнике. Вернувшись в Кичмалку после депортации, очень просила администрацию села, чтобы ее улицу назвали именем Кязима.

А другая женщина, тоже из Кичмалки, сейчас проживающая в Хасанье, бывшая в сороковые годы ребенком, познакомилась с Кязимом уже в поезде. Ей не хватает слов, чтобы выразить свое отношение к поэту, и она просто целует и гладит его портрет, который мы ей принесли. «Я молюсь за него,– говорит Халимат Мирзоева (Мотчаева) и выкладывает из сумочки зикиры, сочиненные Кязимом. – Он спас моего отца, не оставил меня сиротой». Но до этого эпизода я доберусь в свое время.

1943 год навалился на Кязима не только драматическими событиями на фронте и похоронками, не только беспокойством о судьбе родных, разбросанных по различным селениям и ущельям, только что освобожденных Красной Армией от фашистов. Глухая информация шла из Черекского ущелья, где по распоряжению органов НКВД в конце 1942 года были со-жжены аулы Сауту и Глашево, погибли сотни людей, включая детей, обвиненных в пособничестве фашистской армии*. При странных обстоятельствах исчезают из Кичмалки сын Кязима Асхад, его друг Мухаммат Кучменов, Ортабай Айшаев и Аниур Шаваев. Через три месяца их найдут убитыми, застреленными тогда же, когда они были похищены. Кязим рыдал – есть свидетели, но он был старшим, он был священником, и хоронить погибших пришлось ему. Двое внуков его – Рамла и Таука – осиротели. Это случилось, когда фашисты подобрались к соседнему Каменномосту. А когда они уже покидали Нижнюю Жемталу, кто-то выдал им партизана Исмаила Башлоева, внучатого племянника Кязима. Попав в засаду, он был ранен, доставлен в Зарагиж, где находился немецкий штаб. Пытки и допросы перенес мужественно, был расстрелян и сброшен в яму на берегу Черека. Но обнаружить его тело удалось только весной, когда растаял снег.

Как успокоить бедную Канитат, где самому найти силы жить, ведь рушится их большая семья, все больше его внуков уже не имеют либо отца, либо матери. Ахмат и Сагид на фронте, а он сам уже не настолько силен, чтобы справиться со всеми бедами. Правда, он еще способен сесть на лошадь и отправиться по делам даже в Нальчик, завернув по дороге в Яникой, где в одиночку растит шес-терых детей Хафисат. Он присматривает также за работой кузнеца, который приходит каждый день из Каменномоста. Разговаривает с приезжими – их немало и сейчас, и все они с тревогой сообщают, что в горах ищут бандитов и дезертиров, то ли не успевших уйти с немцами, то ли не захотевших это сделать.

В ноябре до Кичмалки добралось известие, что из Карачая вывезли народ в неизвестном направлении. Стало совсем тревожно. Не отпускал страх за Лейлу, старшую внучку, как раз в сорок третьем вышедшую замуж за карачаевца. А весна 1944 года выдалась чудесной, в первые мартовские дни все уже работали в поле, было сухо и тепло. Беспокойство заставляло Кязима общаться с начальством, и везде он слышал успокоительные фразы. Но седьмого марта в районе Кичмалки появились войска. Предчувствие чего-то дурного испытывали многие, но никто не знал, как скоро и как страшно изменится вся жизнь.

8 марта по всей Балкарии началось одинаково: стук в дверь и приказ немедленно собираться. Кто успел справиться с шоком, тот прикинул, что выгоднее взять, а что тащить с собой не следовало. Лихорадка сборов поглотила бедных кичмалкинцев. Канитат тоже собирала теплые вещи и еду. А Кязим паковал книги. Разве можно представить, что его душа в тот момент могла помыслить иное, нежели спасение дорогих его сердцу друзей, собранных в скитаниях и бывших окном в большой мир из затерянного в горах Шики. Рядом с ним не было взрослых сыновей, которые могли бы и помочь, и взять лишнюю кладь. Не сомневаюсь, если бы тогда несчастные его односельчане понимали всю цену и значимость Кязима, как понимают это сейчас, несмотря на драконовские условия депортации, все же спасли бы его книги, рассовав по одной в свой багаж.

Разными были и солдаты, проводившие операцию выселения. «Нам попался злой», – Узеир, внук Кязима, бывший ребенком, вспоминает, как солдатский сапог откинул в сторону стопку книг, увязанных поэтом. Они рассыпались, а Кязим, стоящий на коленях, разрыдался – это ведь его пнули в грудь, не книги; это ему не позволили забрать самое дорогое, что у него было, а он всегда старался дать людям больше, чем брал у них, но кому было дело до беспомощного старика и его боли, кого интересовало, кем был этот человек для своего народа и его литературы?..

С октября 1943-го по июнь 1944 года за «сотрудничество с оккупантами» были депортированы в Сибирь и Среднюю Азию крымские татары (200 тысяч человек), чеченцы (400 тысяч), ингуши (100 тысяч), карачаевцы (80 тысяч), балкарцы (40 тысяч) *. В течение последующих десяти лет этих народов официально как бы не существовало. Только 26 июня 1944 года газета «Известия» опубликовала указ о высылке за коллективное предательство чеченцев, ингушей и крымских татар. Другие народы даже не были названы, и не сообщалось, когда же именно произведена их депортация. В общем, Иосиф Сталин на деле вернулся к идее рассмотрения русского народа как покровителя и просветителя всех остальных, входящих в Советский Союз, той самой идее автономизации, которую когда-то резко критиковал Ленин. Это не сбалансировало национальную политику и не сделало ни один народ, в том числе русский, счастливым. Перестроечное и постперестроечное время выявили это со всей очевидной жестокостью. Сталинским историкам тогда пришлось немало потрудиться, и в конце 40-х годов национальные движения сопротивления политике царского правительства уже рассматривались только как «реакционные». Тогда-то имам Шамиль, духовный лидер движения за независимость Кавказа XIX века, был признан «английским шпионом», а национальные эпосы мусуль-манских народов осуждены и даже запрещены «за клерикальную и антинародную» направленность. Подневольная интеллигенция где-то промолчала, а где-то с готовностью откликнулась и принялась клеймить «проклятое прошлое». Тот, кто читал в шестидесятых «Мой Дагестан» Расула Гамзатова, не мог не заметить, с каким чувством вины и горечи извинялся известный аварский поэт перед памятью ошельмованного и оклеветанного Шамиля.

А перед депортированными народами, пережившими жесточайшее национальное унижение, попрание их человеческих прав и свобод, никто не торопился признаваться в грехах вла¬сти, виновной в политическом произволе и физической гибе¬ли значительной части высланных народов. В 1994 году это сделает Борис Ельцин, первый Президент Российской Феде¬рации. А в начале XXI века, в пятидесятую годовщину со дня смерти Иосифа Сталина, когда и писались эти строки, множе¬ство самых разных людей будут публично признаваться в любви и верности «отцу народов», нимало не стыдясь, пере¬дергивая факты и перекладывая вину с диктатора на его ок¬ружение. Что ж, если их не убедил XX съезд КПСС, показавший развитие и становление «культа личности», раскрывший, в частности, ответственность Сталина за депортацию кавказских народов, то и свидетельство отправленного в изгнание балкарского поэта Мечиева, написавшего «Главный так решил…», им ни к чему. История учит только тех, кто хочет знать истину. Упорствующему в заблуждениях и невежестве уроки истории неинтересны.