[*] Опрышко О. Л. На изломе времен. Нальчик: Эльбрус, 1996. С. 237.

[*] Цит. по: Джонсон П. Популярная история евреев. М.: Вече, 2001.
С. 396.

[*] См.: Верт Н. История Советского государства. 1900–1991. М., 1992.

[*] Платонов А. О любви // Платонов А. Чутье правды. М., 1990. С. 183.

[*] На наш запрос Управление ФСБ России по КБР (№ 36 от 17. 02. 2003) сообщило: «…В фондах архива каких-либо сведений в отношении Кязима Мечиева не содержится». Далее выдвинуто предположение, что «репрессивные меры в отношении него носили административный характер».

[*] Черекские события стали прологом к депортации всего народа. Подробно об этом см.: Черекская трагедия. Нальчик: Эльбрус, 1994.

[*] Цифры приводятся округленные, т. к. данные разных источников имеют расхождения.

[*] Осенью 1944 года от голода умерла дочь Кязима Айшат, у которой было пятеро детей.

[*] См.: Джуртубаев М. Ч. Духовная культура карачаево-балкарского народа // Минги тау. 1994. № 1.

[*] Ангелы наказания, чьи имена сохранили только хадисы.

[**] Свободные общинники.

[***] Некоторые информаторы убеждены, что это произошло, когда Канитат было 16 лет.

[*] Тютчев Ф. И. Стихотворения. М., 1989. С. 319.

 

КЯЗИМ: главное слово

  

*  *  *

…К. Мечиев, следуя творческой традиции восточных поэтов, приступает к созданию поэмы «Тахир и Зухра» на основе распространенного в тюркоязычном мире любовного сю­жета. Надо полагать, он обратился к трагической любовной истории не просто потому, что она была незаурядным поэтическим яв­лением в тюркоязычной поэзии, но главным образом потому, что содержание ее было близко жизни балкарцев. Кязим Мечиев не раз был свидетелем того, как, повинуясь адату и шариату, суровым родовым законам, горцы топтали и ломали высокую и чистую лю­бовь, разлучали любящих во имя богатства, из соображений нажи­вы и выгоды. Трагические испытания, выпавшие на долю Зухры и Тахира, должны были отозваться, по мысли поэта, в сердцах неус­тупчивых приверженцев религиозных догматов и феодальных пред­писаний.

Балкарский поэт хорошо знал, что восточная традиция не толь­ко допускает, а и поощряет поэтическое соперничество на традици­онные сюжеты. Создавая свою версию трагической любви Зухры и Тахира, он не следует ни за Молла Непесом, сочинение которого было известно ему по библиотеке Чёпеллеу, ни за авторами других вариаций на эту тему. Он обогащает популярный сюжет балкар­ским, горским национальным мироощущением и являет слушате­лям совершенно оригинальное самобытное произведение.

Кязим показывает бесчеловечность вмешательства внешних и враждебных сил в жизнь любящих, в красоту отношений Тахира и Зухры. В создании образов Тахира и Зухры ярко сказалось виртуозное мастерство Кязима, пластичность и богатство его поэти­ческого языка.

Совершенно закономерно то обстоятельство, что в этот период своего творчества Кязим Мечиев нередко обращается к мусульман­ским легендам и мифам. Опираясь на известные арабские источни­ки и на Коран, он создает поэму о чудесном рождении и откровени­ях пророка Мухаммеда. Эта поэма захватывает своей простотой и образностью, красотой и богатством языка. Не в пример псевдоученым назиданиям сельских эфенди, Кязим писал простым и понятным народу языком, словно вникал в душу каждого горца, привлекая его к праведной и разумной жизни, к честному труду и брат­ству. Идеализируя в целом образ Мухаммеда, Кязим, однако, не призывает своих слушателей к отречению от земных благ, к пассив­ному ожиданию смертного часа. Не все в этом мире временно и су­етно, говорится в поэме. Веря в то, что лучшая часть его жизни на том свете, человек все же должен трудиться во имя счастья на зем­ле и блаженства в потустороннем мире. Только труд делает существование человека нравственным.

Труд и вера как два главных достоинства и образца праведнос­ти становятся ведущей идеей и поэмы Кязима Мечиева «Мир» («Дуния»), написанной в 1896 г.

Земля, или жизнь на земле, по Кязиму, является «раем изна­чальным», а срок, данный человеку здесь, – это время испытания чистоты и благородства его помыслов.

 

Открыв для нас же на земле этот рай,

Сотворил он (Аллах) еду, воду, сладости,

Чистых рек, плодов, ягод – тьму, –

Но не обольщайтесь – мир этот не вечен!

 

<…> Мир «здесь» и мир «там» – эти два понятия, осмысливающие человеческое существование, с юности глубоко занимают Кязима Мечиева, становятся основой его религиозных и светских исканий, особенно в первые годы творчества. Что есть человек «здесь» и «там»? Как он должен жить «здесь», чтобы обрести место в раю? Этими вопросами пронизано все раннее творчество Кязима Мечие­ва. Отвечая на них, Кязим Мечиев первоначально оставался на позициях исламской морали. Однако уже тогда в своих размышлени­ях о смысле жизни он неизменно исходил из реального жизненного опыта, затрагивал острые проблемы общественно-поли­тического и экономического состояния своего времени. Его отношение к изобра­жаемой действительности звало к активности, утверждало справед­ливость и труд как высшие принципы жизни на земле. Тем самым К. Мечиев поднимается до постановки насущных жизненных проб­лем на уровне литературы.

Творческое обращение К. Мечиева к сюжетам из жизни святых, отклик на первоистоки мусульманской мифологии и морали, тем не менее не содержат в себе пропаганду ислама, воспевание его дог­матов. Поэт как бы выверяет эти сюжеты знакомой ему жизнью. И, опираясь на свой жизненный опыт, размышляет о разуме, о вере, о нравственном содержании человеческой души, о месте человека в обществе и на земле [*].

А. Теппеев

 

*  *  *

Первое, что бросается в глаза даже при знакомстве с поэмой «Тахир и Зухра», – то, что оно являет собой экскурс в прошлое, но автора это интересу­ет не столько своей документальной стороной, сколь­ко возможностью извлечения из событий минувших эпох уроков, полезных для совре­менников. Легенда о Тахире и Зухре существовала задол­го до Мечиева, но он счи­тал правомерным создать свою вариацию драмы с тем, чтобы исторический ма­териал наполнить новым смыслом, вытекающим из раздумий над сегодняшним днем.

Мечиев максимально приближает легенду к балкарской действительности. Его глубоко народное произведе­ние было написано в период, отмеченный в истории Кабардино-Балкарии как время жесточайшей реак­ции, произвола и насилия. Подлинным гимном свободе прозвучала поэма Кязима. Большое место отведено в ней проблеме тирании. Не тривиально решает ее Мечиев. Конечно, легче всего было нарисовать образ хана-тирана черными красками, но Кязим – художник-реалист – показывает нам живого человека с его постоянными сомнениями, разо­чарованиями, душевными ис­каниями. Вначале перед на­ми сильный человек, умелый, мудрый и справедливый пра­витель своего владения. Он еще свободен от социальных предрассудков, ценит людей не по происхождению, а по личным человеческим каче­ствам. Потому лучший друг хана – его визирь, потому он с легкостью дает клятву выдать дочь за сына визиря.

Трудно себе представить человека, наделенного сво­бодой больше, чем хан. Но так ли уж он свободен? Получается, что практически он не может быть хозяином своей клятвы, потому что над ним довлеют жестокие законы социального неравен­ства. Хана раздирают про­тиворечия. С одной сторо­ны, он искренне желает счастья единственной дочери, с другой – положение обя­зывает его встать на пути дочери. Временами, предаваясь порыву своего обещания и зову добродетели, хан готов отдать дочь за Тахира, но чувствует, как по ногам и рукам он связан крепкими цепями предрас­судков. Вера в их мистиче­ское превосходство делает из него слепое орудие зла и насилия.

Парадоксально, но получа­ется так, что хан, тираня других, сам является рабом невежества и предрассудков, сковывающих его волю и не­зависимость. Будучи сам не­свободным, он не может дать свободу другим. Это и превращает его в тирана-фанатика.

«Свобода – залог сча­стья!» – раскатами эха раз­дается над Кавказом. Из глубины времени мы явст­венно слышим голос мудрого Кязима. Голос землянина. Голос человека, которым мы всегда будем гордиться... [*]

З. Кучукова

 

*  *  *

Как и Низами в своих масневи «Хосров и Ширин», «Лейли и Меджнун», Кязим в поэмах «Тахир и Зухра», «Бузжигит» поет гимн самому земному и одновременно самому возвышенному чувству человека – любви. Так же как Низами, Кязим, вопреки учению ис­лама (проповедником которого был), считает это чувство самым пре­красным и естественным, а не постыдным и греховным, делая рав­ными в любви мужчину и женщину.

Мотив встреч и расставаний – излюбленный сюжетный ход многих восточных поэм о любви – и в поэме Кязима так же, как у Ни­зами в «Лейли и Меджнун», символизирует сложность жизненного пути, предназначенность влюбленных друг другу вопреки испытаниям.

Безумцем называет своего героя Низами (Меджнун – «сумасшедший», «одержимый бесом»). Неоднократно употребляет эпитет «хайран» («безумный») и Кязим по отношению к возлюблен­ному Зухры. Безумие это и в трактовке восточного поэта, и в трактовке Кязима – не заурядное сумасшествие. Это не только одержимость любовью к земной женщине. Герои обеих поэм – талантливые поэты, на их судьбах – печать избранности. Они приближены к тем откро­вениям духа, которые доступны не каждому смертному.

Но в поэме Низами «Лейли и Меджнун» присутствует мистический, суфийский план. Поэтому герой порывает с миром людей, погружаясь во внутреннее самосо­зерцание, во всепоглощающую страсть, которая в конце его пути уже направлена не на реальную возлюбленную, а на некий ее иде­ал, символизирующий божественное начало. Это – воплощение люб­ви духовной, обращенной к богу.