Те, кто видел лицо Кязима перед преданием его тела земле, удивляются и сегодня, что было оно ясным и как будто счастливым. На самом деле для него самого не было трагедии в том, что умирает тело. Как теолог и как философ, просто как верующий человек, он не сомневался, что умирает лишь тело, а душа отлетает в идеальный мир, тот мир, где господствуют идеи справедливости, красоты, добродетели. Всю жизнь Кязим звал людей к истинному познанию сути этих понятий, к жизни, основанной на этических понятиях, произрастающих из этих идей. Смерть он понимал как естественный переход к иной форме существования и предупредил близких, что Канитат присоединится к нему через три месяца. Не напоминает ли его уход смерть знаменитого Сократа, радовавшегося, что наконец-то его душа отделится от бренного тела, в то время как его друзья оплакивали приговор Афинского суда, умертвляющего философа при помощи яда. Разве не выявляет смерть сущность человека? Кязим ушел достойно, как и жил. Совершенно по-суфийски. И почти так же, как Мухаммед. Тот скрывал какое-то время от своего окружения участившееся недомогание. Но когда к лихорадке и головным болям добавились отеки ног, он уже не смог самостоятельно передвигаться. Он лежал в комнате Айши, самой молодой своей жены, и отказывался принимать лекарства, уверенный, что через стойкое перенесение страданий войдет в вечную жизнь без грехов. Через пять дней он умер, самим концом своим подтвердив преданность основанной им новой религии.

Кязима похоронили 15 марта 1945 года, а рядом в тот же день опустили в могилу балкарского ребенка. В этом тоже, если подумать, есть скрытый, неведомый нам смысл. Уходя в свой идеальный мир, поэт личным присутствием согрел душу малыша и сопроводил его туда, где Мункару и Накиру[*] предстояло прочесть книгу их жизней.

…Канитат осталась одна. Рассказывают, будто была она хрупкого сложения, красивой и молчаливой. Родители Канитат жили достаточно зажиточно, при этом происходили из знатного рода караузденей[**] Шаваевых. Поэтому Кязим сословно не имел права претендовать на руку и сердце полюбившейся ему девушки. Отец Канитат и старший брат ее были против этого брака. Но мать ее мудро заметила: «Если вы увидете в мусоре кусок золота, разве не поднимете его?». Вот так, по словам Инала Шаваева, племянника Канитат, соединились молодые люди, а стихотворение:

 

Чую твоего жилья тепло,

Мы соседи, наши сакли рядом,

Но меж нами столько верст легло,

Сколько меж Чегемом и Багдадом.

Твой отец и брат тому виной,

Что легла меж нами даль такая…–

 

из просто лирического переходит в разряд автобиографического.

Она вышла замуж, когда ей было четырнадцать – таково предание[***]. Девочка-жена наутро после свадьбы играла в куклы – это не кажется выдумкой и видится прощанием с беззаботностью детства. Кязим научил ее читать по-арабски, но времени на книги у нее не было. Дети рождались практически каждый год, ей пришлось нести этот материнский крест четырнадцать раз, три мальчика умерли совсем маленькими. Кязим, хороня их, вспоминал пророка Мухаммеда, чьи три сына также ушли из жизни младенцами.

Муж был старше, она полагалась на его опыт, но он почти все дневное время был занят проблемами окружающих их людей. История умалчивает, жаловалась ли она когда-нибудь на свою жизнь, одарена ли была чувством юмора, спасающим в самых тяжких ситуациях. Племянница Канитат, ныне 80-лет­няя Миналдан Ульбашева (Шаваева) помнит ее плачущей, когда надо было переезжать из Шики в Кичмалку; забавной, когда при копке картофеля попадалась мельчайшая его россыпь, и Канитат недовольно приговаривала: ну вот, опять «детский сад», в том смысле, что собирать ей эту мелочь не хотелось. Она гордилась Кязимом, но долгие его отлучки из дома переносила тяжело. Особенно последний хадж, когда он отсутствовал четыре года (1906–1910). Редкие письма, которые Кязим слал с Востока, содержали информацию о том, что он жив и помнит всех, кто о нем беспокоится. Ничего интимного там просто не могло быть, любое письмо Кязима читали вслух по всему аулу. Значит, тайные движения женской ее души оставались скрытыми от посторонних глаз. Невысказанность чувств выливалась в заботу о детях, многочисленных родственниках.

Ее готовили к семейной жизни, и Канитат, как и всякая балкарка, вязала и пряла, ткала и шила, сквашивала молоко, умела делать масло и сыр, пекла хлеб и готовила, как помнят, отменную бузу. Конечно, все тяготы быта были на ней. И воду в кувшине из речки ей приходилось носить на собственных плечах. К тому же, в доме кроме детей постоянно кто-то находился, кто-то, кого надо было накормить, кому надо было устроить ночлег. Это требовало сил, терпения, и не запомнилось, чтобы она роптала, возмущалась или требовала от Кязима, чтобы он поменьше отдавал людям, а побольше добра нес в их дом.

…Канитат действительно умерла через три месяца, безутешно оплакивая мужа. Все в те же июньские дни 1945 года правление Союза писателей СССР обратилось к киргизским коллегам, чтобы они позаботились о могиле и творческом наследии крупнейшего балкарского поэта Кязима Мечиева. Значит, в Москве не знали, что Кязим жил в Казахстане, зато хорошо понимали: время возвратит балкарцам не только родину, но национальную культуру и человека, чьими делами они будут гордиться.

Долгих тринадцать лет длилось насильственное отторжение горцев от Кавказа. Накануне их возвращения на родину Керим Отаров приезжал к могиле Кязима и разговаривал о переносе праха поэта в Шики. Но тогда нереальным казался даже переезд живых людей, и тема кязимовского перезахоронения на длительное время была закрыта. На исходе XX столетия поэт вернулся домой и был похоронен в Долинске. Цепь его бесконечных земных скитаний замкнулась – балкарская речь звучит над его могилой, на самом деле сбылось его пророческое: «Я болью народною стал…».

Но вернемся к гордости, ведь история все-таки способна к восстановлению справедливости. Кязим, заполняя собой духовные пустоты безжалостного времени, оставался самим собой. Это именно он осуществлял связь времен, наполняя ее нравственным смыслом. Растревоженная душа поэта ставила недоуменные вопросы не только перед людьми, но перед самим Милостивым и Милосердным. Его беспокойство о «свете» в душах, о добре и свободе делает Кязима нашим поэтом еще больше, чем он был для современников. И здесь уже не так важно, сколько стихотворений им было написано и сколько осталось. Вступает в силу другой закон измерения сделанного: будят ли стихи мысли и чувства наши, напоминают ли нам о вечных истинах? Здесь Кязим выступает истинным художником, у которого есть и всегда будет и литературная репутация, и творческая судьба.

 

Поистине, как голубь, чист и цел

Он духом был…

Он возмужал, окреп и просветлел.

Душа его возвысилась до строю:

Он стройно жил, он стройно пел… [*]

 

Большой поэт Федор Тютчев так оценил ушедшего Василия Жуковского, классика русской поэзии. Как ни старайся, лучше сказать невозможно. Поэтому присоединимся к нему, имея в виду и Кязима, дочитаем эти стихи до конца:

 

И этот-то души высокий строй,

Создавший жизнь его, проникший лиру,

Как лучший плод, как лучший подвиг свой

Он завещал взволнованному миру…

Поймет ли мир, оценит ли его?

Достойны ль мы священного залога?

 

 

 

1

 

[*] Гете И. В. Собрание сочинений в 10 т. М., 1980. Т. 10. С. 306.

[**] Там же. С. 307.

[*]  * Историк И. Мизиев утверждает, что уже в начале XVIII века балкаро-карачаевцы имели письменность на основе арабского алфавита, о чем свидетельствует, в частности, «Холамская надпись» 1715 года, найденная в ауле Холам (См.: Мизиев И. М. История карачаево-балкарского народа с древнейших времен до присоединения к Росиии // Минги тау. 1994. № 1).

[**] Лирические стихотворения из 7 или 14 бейтов (двустиший).

[*] * Басият Шаханов в начале XX века в «Возражениях Абрамовской комиссии» говорит, что «Мисост Суншев (в Безенги) 7 поколений назад убил Али Абаева (балкарца), за что заплатил Абаевым 3 сабана, в том числе «Бёзюлани-сабан», и 2 семьи крестьян Мечуевых и Джатчиевых» (См.: Шаханов Б. Избранная публицистика. Нальчик, 1991. С. 145). Один и тот же это случай, но трансформируемый современниками Кязима, или и раньше таубии Безенги избежали кровной мести со стороны Абаевых за счет тех же фамилий зависимых от них крестьян.

[*] Архивные материалы о Кавказской войне и выселении черкесов в Турцию (1848–1874). Ч. 2. Нальчик, 2003. С. 395–401.

[*] В народе говорят о трех хаджах, но документальных доказательств мы не нашли. В прошении Кязима от 1903 года отсутствует буква «Х.», означающая, что он уже был в Мекке, но она есть в прошении от 1906 года. Вероятнее всего, хадж 1903 года был первым, а 1906 года – вторым.

[*] «Каноны ислама».

[**] Так у Абаева (См.: Абаев М. Балкария. Нальчик, 1992. С. 5).

[*] Поэзия народов СССР IV–XVIII веков. М., 1972. С. 399.

[**] Блейк У. Избранное. М., 1982. С. 407.

[9] Коран. Сура 21, стих 35.

[*] Суфийские дервиши считали «свет» истиной, озарением.

[*]  * См.: Миркина З. А., Померанц Г. С. Великие религии мира. М., 1995.

[**] См.: Борзова Е. П. История мировой культуры. СПб., 2002. С. 321–322.

[*] Цит. по: Шах И. Суфизм. М., 1994. С. 8.

[*] Ибн аль-Араби. Мекканские откровения. СПб., 1995. С. 185.

[*] Коран. Сура 25, стих 63.

[*] Цит. по: Золотницкий Н. Ф. Цветы в легендах и преданиях. Киев, 1994. С. 207.

[**] Цветаева М. С. Стихотворения и поэмы. Л., 1990. С. 685.