С октября 1943-го по июнь 1944 года за «сотрудничество с оккупантами» были депортированы в Сибирь и Среднюю Азию крымские татары (200 тысяч человек), чеченцы (400 тысяч), ингуши (100 тысяч), карачаевцы (80 тысяч), балкарцы (40 тысяч) [*]. В течение последующих десяти лет этих народов официально как бы не существовало. Только 26 июня 1944 года газета «Известия» опубликовала указ о высылке за коллективное предательство чеченцев, ингушей и крымских татар. Другие народы даже не были названы, и не сообщалось, когда же именно произведена их депортация. В общем, Иосиф Сталин на деле вернулся к идее рассмотрения русского народа как покровителя и просветителя всех остальных, входящих в Советский Союз, той самой идее автономизации, которую когда-то резко критиковал Ленин. Это не сбалансировало национальную политику и не сделало ни один народ, в том числе русский, счастливым. Перестроечное и постперестроечное время выявили это со всей очевидной жестокостью. Сталинским историкам тогда пришлось немало потрудиться, и в конце 40-х годов национальные движения сопротивления политике царского правительства уже рассматривались только как «реакционные». Тогда-то имам Шамиль, духовный лидер движения за независимость Кавказа XIX века, был признан «английским шпионом», а национальные эпосы мусульманских народов осуждены и даже запрещены «за клерикальную и антинародную» направленность. Подневольная интеллигенция где-то промолчала, а где-то с готовностью откликнулась и принялась клеймить «проклятое прошлое». Тот, кто читал в шестидесятых «Мой Дагестан» Расула Гамзатова, не мог не заметить, с каким чувством вины и горечи извинялся известный аварский поэт перед памятью ошельмованного и оклеветанного Шамиля.

А перед депортированными народами, пережившими жес­точайшее национальное унижение, попрание их человеческих прав и свобод, никто не торопился признаваться в грехах вла­сти, виновной в политическом произволе и физической гибе­ли значительной части высланных народов. В 1994 году это сделает Борис Ельцин, первый Президент Российской Феде­рации. А в начале XXI века, в пятидесятую годовщину со дня смерти Иосифа Сталина, когда и писались эти строки, множе­ство самых разных людей будут публично признаваться в любви и верности «отцу народов», нимало не стыдясь, пере­дергивая факты и перекладывая вину с диктатора на его ок­ружение. Что ж, если их не убедил XX съезд КПСС, показавший развитие и становление «культа личности», раскрывший, в частности, ответственность Сталина за депортацию кавказских народов, то и свидетельство отправленного в изгнание балкарского поэта Мечиева, написавшего «Главный так решил…», им ни к чему. История учит только тех, кто хочет знать истину. Упорствующему в заблуждениях и невежестве уроки истории неинтересны.

Что чувствовал Кязим, расставаясь с родиной? Верил ли он, что его народ, погрузив в поезд, везут к морю, чтобы утопить, как предполагали многие, плача и прощаясь друг с другом? Наверняка мы знаем лишь то, что он попросил двоюродного брата Харуна Кучменова похоронить его по обычаю, где бы они ни находились, что морально поддерживал тех, кто ехал в одном с ним вагоне. Он, привыкший к намазу, не мог этого делать долгих две недели – условий для сопутствующего и обязательного омовения просто не было. Конечно, он молился – святость удовлетворяется тем, что есть в наличии. Вера помогла Кязиму фокусировать усилия не на ненависти, а на надежде. Чуть позже он напишет: «Не озлобляйтесь на страну, страна здесь ни при чем, что на чужбине, вдалеке от родины живем… Нам стойкими пристало быть – прошу тебя, пойми, что и в несчастье надо быть достойными людьми!».

Он не упускает ни единственной возможности помогать другим. Халимат Мирзоева (Мотчаева) вспоминает, как на одной из коротких остановок ее отец не успел подняться в вагон, а поезд уже тронулся. Детским умом и порывом трепещущего от страха сердечка она решилась спрыгнуть к отцу, но, к счастью, рядом оказался Кязим: отбросив палку, прижал к себе девчонку, а внуку Кайсару велел помочь Бекиру подняться. Потом, когда их выгрузили на полустанке, какое-то время они будут жить в одном помещении типа землянки – три семьи, каждая в своем углу. Здесь Халимат поближе присмотрелась к спасителю своего отца, заметила его необыкновенную доброту и набожность, его умение всегда оказываться там, где нужна поддержка. Однажды, играя, Узеир столкнул девочку в канал, в котором было достаточно много воды – внезапно появившийся Кязим протянул Халимат палку и вытащил ее на берег. А мне при этом вспомнился эпизод, рассказанный Таукой Мечиевым, когда его, 4–5-летнего ребенка, покусали кичмалкинские гуси. Было больно и страшно, шипевшие птицы казались великанами, пока не явился Кязим, делавший на речке намаз, и не разогнал гусей. Не думаю, что старику было смешно при виде испуганного и искусанного мальчишки, но он стал смеяться, чтобы внук его легче перенес последствия страха, не стал бы, к примеру, заикаться. Ему, видимо, известны были случаи, когда гуси защипывали детей до смерти.

Отец Халимат работал в совхозе, и ему очень хотелось, как сейчас думает его дочь, сделать что-то приятное Кязиму. Старик не ел супа из столовой, откуда один раз в день можно было его взять. Бекир мог принести молока – чабаны предлагали ему, да вот никак не удавалось найти обыкновенную бутылку. Но Кязим, когда все же молоко появилось в их жилище, поступил как любящий дедушка – он поделил его пополам между Халимат и Узеиром.

А вот когда удалось сделать айран и его весь выпил Узеир, дед рассердился. Но услышав сказанное мальчиком, что тот не мог остановиться, поскольку напиток напомнил ему родной дом, Кавказ, Кязим не стал его наказывать. Но в лице изменился – это Халимат запомнила.

Семья его дочери Шапий не оставляла попыток поселить стариков поближе к себе. Это получилось только к зиме 1944 года. Удалось приобрести и небольшой домик – полуземлянку в две комнаты как раз напротив дома Шапий, фанатично любившей отца. Ее муж и сын уже пользовались репутацией превосходных работников, семья их (редчайший случай!) не голодала [*]. Подросшие внучки помогали Канитат справляться с повседневными бытовыми тяготами, а Узеир бегал на станцию, собирал обгоревший уголь, выбрасываемый машинистами проходящих поездов, и топил печь.

Известие о приезде хаджи быстро распространилось по округе, тамошние мусульмане, как и везде, почитали святых людей. И вот время от времени к Кязиму стали приезжать гости. Были ли те разговоры только богословскими или какими-то иными, мы не знаем. Со слов Узеира известно, что иногда слышалась только арабская речь, и один из гостей, говоривший на языке пророка, жил в доме два дня.

Мудрость Кязима не могла не остаться незамеченной местным населением. Даже спустя полвека люди рассказывали об этом Тахиру-хаджи Атмурзаеву и другим членам балкарской делегации, приехавшим, чтобы переправить его прах на родину. При этом все старики подчеркивали, что благодаря Кязиму жертв среди спецпереселенцев – а это ведь были не только балкарцы – оказалось меньше, чем могло бы быть. И дело тут не в знахарских советах Кязима, рекомендовавшего есть побольше лука и чеснока, чтобы уберечься от простудных и инфекционных заболеваний, советах, которые на всю жизнь запомнились страдавшим от резкого климата людям. Гораздо важнее были его рассуждения о том, что плохие времена бывают всегда, но и люди тоже должны всегда оставаться людьми. А значит, надо найти в себе силы и мужество, чтобы противостоять плохому, надо не сломаться, несмотря на удары судьбы.

Он научил Узеира делать примитивные коптилки, и они раздавали их людям, нуждающимся не столько в скудном и сиротливом этом свете, сколько в тепле и участии, шедших от бесконечной доброты пожилого поэта. Он расходовал свои силы на утешение и подбадривание, на любовь к ближним и дальним, не раскрывая своей горечи. А ведь он тосковал не только по Балкарии, не только о брошенных своих книгах, не только о свежей родниковой воде, но главным образом о разбросанных по Азии родственниках и соплеменниках. Что с ними будет, пока разберутся власти в чудовищных наветах и клевете, пока народ соберется там, где каждый камень и каждая речка зовется родиной?.. Он боится, что обуглятся души и иссякнет терпение. Он обращается к Милостивому и Милосердному: «Аллах! Прошу сегодня я всего лишь об одном: терпения народу дай, чтоб вновь обрел свой дом». Народу своему советует: «Крепитесь, чтобы жизнь прожить, держась на высоте, трудитесь, не жалея сил, чтоб не плестись в хвосте».

Он гордился бы, если бы узнал, что настороженно и неприветливо встретившие балкарцев местные жители повсеместно просили их не уезжать, когда такое стало возможным. Он радовался бы, если бы услышал, сколько орденоносцев и передовиков труда выдвинул из своей среды его народ в изгнании. Он возвеличил бы подвиг соплеменников, выживших в ссылке и оставшихся единым этносом. Он разделил бы боль утрат со всеми, если бы…

Нить земной его жизни становилась все тоньше, а его листок на Золотой Иве (Алтын Тал) [*], где, по поверьям карачаево-балкарцев, каждый лист соответствует человеку, держался уже не столь прочно, и любой порыв космического ветра готов был сорвать его. Кязим не заблуждался, что жить ему осталось не так уж много: «…по телу слабость разлилась, недужен я и слаб».

А тут пришла горестная весть: Лейла, красавица и любимица Кязима, старшая дочь Шапий, умерла родами; не выжила и рожденная ею девочка. Шапий окаменела. А Кязим рыдал несколько дней, но тревога за дочь заставила его забыть о себе и найти слова утешения, чтобы хоть как-то уменьшить последствия переживаемого ею шока. Но, по-видимому, такое напряжение способствовало дальнейшему истощению организма, сопротивляемость ослабла, и он заболел. Простыл ли, как думает Узеир, или то была дизентерия, как считают дочери Шапий, но слег Кязим. Врача не было, мог бы привезти Кайсар, да старик этого не захотел.

Он читал Коран, а у его постели по очереди находились Канитат, дочь, внучки. Утром 14 марта Кязим попросил зеркало, посмотрел в него и сказал, что его час пришел; отдал необходимые распоряжения, как должны поступить его близкие после того, как он уйдет в иной мир. Не было никакой паники, он оставался сдержан и вменяем до конца. Попросил принести немного земли, понюхал ее и сказал, что его следует похоронить там, где живут балкарцы. Потом попросил вытащить из-под себя подушку, что и сделала Шапий. Никто не верил, что это случится, но где-то около девяти утра он умер. Иссякла та вода, что суждено было ему испить, упал с дерева Алтын Тал его листок…

Тело поэта погрузили в сани. Вместе с Магомедом и Кайсаром в них села Канитат, и скорбный поезд этот тронулся в последний путь – туда, где жили балкарцы. Шестнадцатилетний Ачан Кучменов, двоюродный племянник Кязима, ехал на станцию за почтой, когда встретил замерзших родственников, направлявшихся к его отцу, с которым у Кязима был договор о достойных похоронах. День выдался чрезвычайно холодным, а люди в большинстве своем находились на работе. Кязима внесли в помещение, где жила вдова Асхада с детьми. Жилище погибшего сына стало последним приютом умершего поэта. Харун обмыл брата, прочитал все необходимые молитвы.