И это он же сказал, что у народа, который держит камень за пазухой, не может быть вождей. И это он завещал: «В трудный час, чтобы выжить и жить, надо другом уметь дорожить». И это он заклинал в последнем своем стихотворении: «Без любви единения нет», тоскуя в холодном Казахстане.

А за сорок лет до «Завещания», в 1904 году, его душе явились другие строки о любви, где явно просматривается сожаление о несовершенстве человека, его зависимости от достатка, зависти, сутяжничества:

 

Было время – любовь даром счастья была,

Даром жизни была золотым.

 

Взрослый, все понимающий человек терзается отсутствием «света в душах»[*], живущих рядом с ним. Сиюминутное ослепление богатством и приходящим с ним видимым (но не истинным!) влиянием заставляет родителей ломать судьбы дочерей, отдавая их замуж не по любви. Другое стихотворение на эту тему – «Жалоба» – конкретная история юной девушки, отданной, а скорее, проданной старику, широко известно в народе и сегодня. А тогда слезами сопровождалось каждое чтение его в любом месте.

Беспомощность, усталость, разочарование – как часто это настроение прорывается в поэзии Кязима, как трудно ему было одному противостоять сложившимся стереотипам и нормам того времени, которое он сам определил как невежественное. Свет знаний еще не распахнул перед горцами многообразия человеческих миров, не дал ощущения других времен и пространств, простора воображению. Это все еще придет, и цивилизация, достигшая горных пределов, принесет, к сожалению, не только свет, но и страх. А тогда, в 1904-м, «казнимый судьбой влюбленных», Кязим вспоминает, что когда-то он написал о великой любви Тахира и Зухры, написал с надеждой о смягчении нравов, с верой, что сильные чувства могут победить жестокие нравы. Он обращался к «единому Богу»:

 

О, Аллах, мой труд, прошу, благослови,

Озари мое лицо огнем любви…

Я труды других поэтов изучал –

И во всех, Аллах, я свет твой различал.

 

Датировка поэмы (1891) отталкивается от устоявшейся даты рождения (1859), так как в запеве «Тахира и Зухры» заявлен «тридцатидвухлетний срок», преодоленный поэтом. И все эти годы, т. е. тридцать два, он «и наукам, и хадисам слал поклон». «Как Тахир, страдают многие из нас», «как Зухра, сгорают многие дотла в этом мире, где безбрежны силы зла», – вот мотив, почему Кязим пересказывает своему народу известную восточную историю любви.

Как религия начинается с обряда, так все в человеческой жизни определяется любовью, настолько возвышенной и обыкновенной, что служит движущей силой развития более высоких способностей человека, нежели даже интеллект. С любовью приходит озарение. Изучавший восточных поэтов Кязим знал, что в результате человек становится как бы другим, просветленным, происходит как бы раскрытие духовного зрения. Такое озарение – священнейшее и таинственнейшее – произошло с глубоко почитаемым им Мухаммедом на горе Шира, когда ему было 40 лет. Кязим понимал, что большего счастья, чем озарение, просто не может быть. Оно случается очень-очень редко, а дело Кязима – делиться с людьми тем запасом знаний, которые он уже имел и который пополнял каждодневной работой и размышлением.

Столь любимые им восточные поэты были распространителями суфийской мысли, и Кязим сам стал суфием. Конечно, он не оставил нам записок на сей счет, да и времена были такие, что даже близкие ему люди не ведали, с каким необыкновенным человеком имеют дело. Но ведь и поэзия его, и образ жизни, и строй сознания – все выдает нераскрытость его личности; только немногие балкарцы, кто хорошо знал арабский язык, видели в нем Учителя.

Незапятнанная честь и любовь – основные столпы суфизма. В литературе любой европейской страны можно найти следы суфийских влияний. Это духовное движение, одно из глубочайших в истории религии, и его главный корень – в чувстве вечности, а не в том, что приносит и уносит время[*]. Суфий должен служить человечеству, т. к. он часть его. Восточные странствия Мечиева, оплодотворенные глубочайшим знанием поэзии Низами, Физули, Саади, Руми, способствовали его вхождению в суфийский образ мышления и суфийскую жизнь, которую можно прожить в любом месте и в любое время. Она не требует участия в каких-то организованных движениях. Суфизм происходит от слова «суфа», что может значить, наряду с другими толкованиями, «чистый» от несогласий и противоречий. Суфизм занимается развитием линии связи с высшим знанием. Например, самая ранняя из известных теория сознательной эволюции была, как предполагается, суфийского происхождения[**].

Традиция гласит, что суфии существовали всегда, во все времена и во всех странах. Но у суфизма был, как у всякого учения, классический период. Он пришелся как раз на период с VII по XV век, т. е. на восемь веков после возникновения ислама. Суфизм был основан на любви, он находил выражение в обычной жизни человека, поэзии и работе. Между суфизмом и исламом не было никаких внутренних противоречий. Однако умеренный суфизм старался одухотворить строгое соблюдение мусульманского закона, претворить «делание (обряда) членами тела» в «деяние сердца».

В XI веке суфий аль-Газали примирил ислам с суфизмом, выстроив строгую философскую систему и став фактически отцом мусульманской церкви. Авторитет его был огромен, ведь перс Газали знал наизусть более 300 тысяч хадисов, слыл знатоком традиций пророка и носил высший академический титул «Шейх-уль-Ислам». Его книги «Ниша света» (комментарий к стиху о свете из Корана и пояснением его скрытого смысла) и «Мерило работы» были сверхпопулярны у богословов. И просто не может быть, чтобы Кязим, привозивший литературу на арабском языке в Шики, не имел хотя бы одной из них. Неграмотные современники его говорят о стопках Коранов в «каменной библиотеке», но зачем, на самом деле, их иметь больше одного-двух?

В «Тахире и Зухре» он упоминает имя Юсуф – библ. Иосиф Прекрасный («Я с Юсуфом в заточении сидел»), а это значит, что он читал великую эпическую поэму «Юсуф и Зулейка» суфия Джами. Покоренный мощью идей и поэтических образов Джами, разве не мог Кязим приобрести и его книгу «Обиталище весны», принесшую автору славу ученого? Не может быть, чтобы навсегда пропали все книги Кязима, нагло отброшенные солдатским сапогом 8 марта 1944 года в Кичмалке. Перепутать их с другими немыслимо – там есть арабский автограф Кязима. Любая из них подтвердит, что никогда Кязим не был «безграмотным муллой», как хотелось бы некоторым.

Правда в том, что сегодня трудно поверить, как в зажатом скалами Шики в обычной кузнице и в обычной же одежде жил и творил совсем необычный для своего времени человек. Его идеалом совершенного человека был пророк Мухаммед, а ниспосланный через него священный Коран на всю жизнь стал советчиком и другом, источником вдохновения и познания.

Правда и в том, что, по обыкновению нашему, мы не ценим то, что имеем; что полагаемся на каких-то других людей, интеллектуалов и специалистов, которые должны сделать то, что можем мы сами, если внимательны, если любим объект исследования или наблюдения. Здесь нет мелочей, любая деталь помогает соединить видимое и понять внутреннее.

Это о том, что Кязим занимался ведь не одним, а тремя видами деятельности, относящимися не к одной, а к трем сферам духовной жизни – ремеслом, поэзией, врачеванием. Так много талантов у одного человека – и так сильно напоминает триединую Музу великого суфия аль-Араби. Повинуясь естественному чувству любви, суфий не должен брать платы за свое ремесло – Кязим брал лишь то, что приносили, и никогда у тех, кто был не в состоянии заплатить. Мало этого, он не упускал случая поделиться принесенным с теми, кто в этом нуждался.

Он никогда не конфликтовал – говорил, что думал и что соответствовало ситуации. Может, потому в обозримом нами с помощью его современников времени у него нет личных врагов. Тайные, конечно, были. Он был авторитетом в народе, к нему прислушивались, к нему шли за помощью, его стихи знали наизусть. И совсем ничего – о внутреннем мире хромого кузнеца, так открыто и светло улыбающегося людям, любившего шутку и скромное застолье. То, что происходило в его душе и голове, весь рост и изменение качества его личности, было незаметно и вряд ли понятно и ему самому, а не только стремящимся к общению с Кязимом.

«Голые сучья, кажущиеся зимой спящими, тайно работают, готовясь к своей Весне»* – эти строки суфийского поэта Руми и о хромом кузнеце Кязиме, ставшем весной литературы своего народа, цементирующего его этносознание необходимостью любви друг к другу: «без любви единения нет». Он мог по скромности не причислять себя к суфиям, бывшим его учителями через посредство литературы, но он был им по сути своей человеческой и творческой одаренности. Его ум был постоянно занят; не только природные данные, но опыт, те влияния, что имели силу достигнуть его ума, способность Кязима использовать эти влияния привели к тому, что его мудрость не оспаривалась никем, была посредником и судьей, заменяла собой многие общественные институты.

Это-то как раз никем не отрицается. И мудрость эта остается таковой и сегодня, когда сменились не только поколения, но и многие представления о самой жизни. Не зря, стало быть, он оттачивал свой ум историями о Насреддине, хотя его слушатели воспринимали их всего лишь как комические истории. Их и сейчас причисляют к анекдотам, хотя они были созданы мусульманскими полумонахами, дервишами как средство напряжения ума, подхода к духовной задаче. Кязим учился в Шаме (ныне г. Дамаск), там он мог посещать крупнейшую знаменитую суфийскую школу.

Странные парадоксальные истории Моллы Насреддина многомерны, и суфийские учителя использовали их для обучения только посвященных. В них есть и мораль, и шутка, и определенные состояния ума. Мнимый священнослужитель всегда выходит сухим из воды; находчивость его и юмор, которыми проникнуты эти притчи, делают Насреддина сверхпопулярным не только на Востоке, но и на Западе. Не притаскивая за уши одну из историй о Насреддине, когда он был судьей и дважды откладывал решение об официальном запрещении одному мальчику есть сахар, пока не проверил на себе, сколько ему самому требуется этой сладости, все-таки сама собой напрашивается аналогия с Кязимом-хаджи.